«Zerstörer»

Особняк Ланды. Вечер перед приездом Хельстрома. Библиотека. Ганс Ланда сидел в своём кожаном кресле у камина, пальцы сложены шпилем, кончики указательных касались губ. Перед ним на низком столике стоял бокал недопитого кальвадоса и лежала открытая книга — «Исследования истерии» Брейера и Фрейда. Он не читал, а обдумывал предстоящую встречу и в его голове сталкивались противоречивые импульсы. Дитер Хельстром, тридцать один год, он карьерист, жестокий и эффективный офицер Рейха, без особых изысков, но с гордыней до небес. А теперь — ходячая рана, обёрнутая паранойей, словно рождественский подарок. Его присылают к Ланде на Рождество, как щенка, которого некуда деть. Возрастная разница в восемнадцать лет вызывала в нём досадливую ассоциацию. Он мог бы быть его отцом. Если бы завелся сын — чего Ланда, разумеется, всегда избегал, — он был бы как раз примерно такого возраста. Мысль была неприятной и даже оскорбительной. Ганс совершенно не собирался нянчиться. «Но с другой стороны, — размышлял он, вращая бокал в руках, — «играть роль начальника, отдающего приказы… бесполезно. Он и так загнан в угол. Приказы его только спровоцируют на глухую оборону или, что хуже, на пассивную агрессию. Нет. Нужен другой подход.» В его сознании всплыл образ не собственного отца — того он едва помнил, — а скорее, карикатурного «доброго дедушки». Того, что из детских книжек: седые бакенбарды, трубка, мудрые и добрые глаза. Ланда мысленно примерил эту маску. Она сидела криво, и сразу вызывала плохо скрываемый смех. «Добрый дедушка… который держит в ящике стола лупу, чтобы поджигать муравьёв. Допустим.. Но дедушка, по крайней мере, не вызывает инстинктивного страха. Дедушка — это тот кто точно поймет, не осудит, даст вечером молоко с мёдом… Хотя нет, не молоко.» Тут его мысль наткнулась на добытую капитаном Штумпфом справку из медицинской карты Хельстрома. Маленькая, ничтожная деталь среди ранений и нападений по время допроса: «Повышенная чувствительность к лактозе». Ланда ухмыльнулся в полумраке.. какая чудесная, идиотски человечная подробность. Непереносимость молока. В метафизическом смысле это было даже поэтично: человек, которого выпотрошила жестокость войны, остался уязвим для чего-то столь же простого и банального, как стакан коровьего молока. Его собственная мать точно называла это «капризом». Бабушка, наверное, пыталась влить насильно, считая, что это полезно. И вот он, взрослый мужчина, майор СС, боится молока больше, чем, возможно, пули. Потому что пуля — плохо, но понятно, молоко — это предательство собственного тела, это детская слабость, на которую вечно тыкали пальцем. Эта деталь стала для Ланды ключом, не для того, чтобы мучить Хельстрома, — это было бы слишком примитивно. А чтобы сыграть того самого «дедушку». Но дедушку понимающего. Он поднялся и прошёл в кухню, где повар и капитан Штумпф заканчивали последние приготовления. — Франц, — обратился он к повару. — В меню для нашего гостя — никаких молочных продуктов. Ни сливок в супе, ни масляного соуса, ни даже обычного сыра на бутербродах. И уж тем более ваших никаких экспериментов, забудьте о глинтвейне на молоке или какао. Вы уверены, что овсяные хлопья, которые вы купили, не содержат сухого молока? — Абсолютно, герр штандартенфюрер, — заверил повар, смущённый такой въедливостью. — Прекрасно. И приготовьте миндальное молоко или овсяное. Что-нибудь такое… нейтральное. На случай, если он захочет чего-то тёплого перед сном. Но предложите это ненавязчиво. Скажите, что это «особый травяной настой для спокойствия нервов». Штумпф смотрел на него с лёгким недоумением. Ланда сразу поймал его взгляд. — Капитан, тонкость — всё. Мы демонстрируем не просто внимание, а проникновенное внимание. Мы показываем ему, что видим не только его шрамы и пистолет, но и его скрытую, стыдливую аллергию. Что мы позаботились. Это обезоруживает куда сильнее, чем вооружённая охрана у двери. Он будет ожидать угрозы, подвоха, насмешки. Он не будет ожидать… заботы о своём несварении желудка. Вернувшись в библиотеку, Ланда налил себе ещё кальвадоса. Он представлял себе первую встречу. Не в парадном зале, а здесь, в библиотеке, у огня. Не стоя, а сидя. Он наденет не мундир, а тёплый кардиган поверх рубашки. И предложит не коньяк, а тот самый «травяной настой» или, на худой конец, чистый, прозрачный шнапс. «Я буду говорить тихо, — репетировал он про себя. — медленно. Буду задавать вопросы о его самочувствии, не о службе. Буду слушать, кивать. Возможно, даже поделюсь какой-нибудь ложной, уязвимой деталью о себе. «А вот у меня, знаете ли, с возрастом спина пошаливает»… Что-то в этом роде. Нужно создать иллюзию безопасного пространства.» Но за этой бархатной маской его ум работал с холодной точностью. Чем больше он будет чувствовать себя в безопасности, тем больше будет расслабляться. Тем больше будет проглядывать истинная картина его паранойи. Где её границы? Кого он считает врагом, кроме абстрактных «них»? Боится ли он конкретно меня? Его рассказы, его реакции на звуки, на появление слуг — всё это бесценные данные. Он почувствовал знакомое щемящее возбуждение охотника. Перед ним была не просто обуза, а сложная, живая головоломка. Человек, сломанный страхом. Его, Ланды, задачей было не починить его, а аккуратно разобрать на составные части, чтобы понять механизм поломки. «Добрый дедушка, — снова подумал он, и на его губе дрогнула усмешка. — Да. Добрый дедушка, который знает, что его внук боится молока, и использует это знание, чтобы внук доверчиво рассказал ему, каких ещё монстров он видит под кроватью.» Он поднял бокал в тосте с самим собой и проверил в мыслях: «За Рождество, дорогой Дитер. За наш небольшой семейный отдых. Посмотрим, что у тебя на душе. И насколько крепки твои нервы против моей… доброты.» Он допил кальвадос, поставил бокал и взял книгу. Но читать так и не стал...