«Zerstörer»

Париж – Альпы. 11:03 утра. Автобан. Зеркало заднего вида превратилось в экран немого кино, где главным и единственным актёром были глаза капитана Штумпфа. Хельстром не мог оторвать от них взгляд. Голубые, ближе к серому, как грязная заледеневшая река. В них не мелькало ни любопытство, ни напряжения, лишь спокойная концентрация на дороге. Именно эта неестественная ясность, это отсутствие человеческого беспокойства, казались майору кричащей уликой. «Такие же глаза, — мысль билась в висках, как раненная птица. — Точно такие же, тот же разрез, тот же оттенок. Холодные, наблюдающие, как у того человека в капюшоне. Это не совпадение просто, не может быть совпадением.» Разум, измученный бессонницей и голодом, судорожно строил доказательства. Все фрагменты складывались в идеальную, пугающую мозаику: бесстрастность, знание его адреса, слишком удобная заправка, эта нечеловеческая выдержка… и глаза. Глаза — как печать на смертном приговоре. Мысль застрелить его прямо сейчас, на полной скорости, пронзила сознание острой, почти сладостной волной. Палец на спусковом крючке в кармане дрогнул. Он представлял, как грохот выстрела оглушит салон, как голова капитана дёрнется и упадёт на руль, как машина, неуправляемая, понесётся в кювет… Но остаток инстинкта самосохранения, ещё не выжженный паранойей, удержал его. «Застрелить адъютанта штандартенфюрера СС – это серьёзное дело. Даже для меня, даже в моем состоянии, даже с моими знакомствами. Это будет не самооборона в глазах трибунала, примут за мятеж. Убийство своего, а Ланда… Ланда же не простит. Он сделает из этого показательный процесс, его ещё и по головке погладят. А может он просто прикажет тихо закопать тело где-нибудь здесь же, в придорожной канаве. Вместе со мной», — закончил мысль внутренний голос. Нет, нужен был явный неоспоримый повод. Требовалось было поймать его на лжи. Заставить его раскрыться, проявить свою истинную сущность. Тогда стрельба станет оправданной. Пресечением диверсии, уничтожением врага в форме. Голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло и неожиданно громко в тишине салона. — Капитан. — Да, герр майор? — Штумпф тут же отозвался, его голубые глаза в зеркале на мгновение встретились с горящим взглядом Дитера. — Вы давно служите у штандартенфюрера Ланды? — вопрос был задан с нажимом, с вызовом. — Три года и четыре месяца, герр майор. С самого его назначения в Париж. — Удобно, — проворчал Дитер. — А до этого? Где служили? В Польше? В Норвегии? — В основном в Берлине, в главном управлении. Канцелярская работа, — ответил Штумпф, ни на йоту не изменив интонации. «Врет, — мгновенно решил Дитер. — У такого — канцелярская работа? Да него руки убийцы!» — Не было ли у вас… командировок в Париж? Допустим, неделю назад? — Он впился взглядом в затылок капитана, стараясь уловить малейшее напряжение в плечах, изменение ритма дыхания. — Нет, герр майор. Мои обязанности прикованы к особняку штандартенфюрера и его текущим операциям в регионе. Выезды в город — только по его поручениям. Ответ был гладким, как отполированная льдина. Слишком гладким и продуманным, мало того, он был подготовлен заранее. Дитер чувствовал, как его собственная хватка на реальности ослабевает. Голод сводил желудок, в висках стучало. Синий шарф из кошмара и эти голубые глаза в зеркале сливались в один враждебный образ. — Я видел вас, — выпалил он вдруг, голос срываясь на низкую, животную ноту. — Той ночью. В переулке, вы стояли там, на вас был синий шарф. Это была элементарная ловушка. Но в его состоянии — единственное, что пришло в голову. В зеркале он увидел, как брови Штумпфа на долю секунды поползли вверх. Он мягко сказать приху очень сильно удивился. — Герр майор, — голос капитана оставался ровным, но в нём впервые появилась лёгкая, металлическая острота. — Вы ошибаетесь. В ту ночь я был в особняке, составлял отчёт о конфискации одной частной коллекции. С девяти вечера до трёх ночи. Это могут подтвердить штандартенфюрер и двое других офицеров. Он не защищался, просто озвучил факт, но для Хеллстрома это было хуже любой лжи. Это значило, что у него есть надёжное алиби. Или он настолько уверен в своей неуязвимости, что даже не пытается оправдываться? Для Дитера это было последней каплей. Хладнокровие капитана в ответ на прямое обвинение стало для него не доказательством невиновности, а высшей степенью наглости. «Он смеётся надо мной. Прямо в глаза. Считает меня сумасшедшим, которого можно не опасаться.» Тёмная и слепая ярость, накрыла его с головой, лимит на логику испарился. — Ты лжёшь! — прохрипел Дитер, и его правая рука с пистолетом резко вырвалась из кармана. Он не направил его сразу на Штумпфа. Он держал на уровне груди, трясущейся рукой, палец на спуске. — Останови машину. Сейчас же! В зеркале он увидел, как глаза Штумпфа резко сузились. Но капитан не нажал на тормоз. Наоборот, его руки крепче сжали руль. — Герр майор, успокойтесь. Вы не в себе. Это усталость и… — Молчать! Останови! — рёв Дитера перекрыл его слова. Пистолет теперь был направлен прямо в спинку переднего сиденья, на уровень, где должно было быть сердце капитана. Штумпф вздохнул, этот вздох, полный не раздражения, а почти профессиональной досады, добил Дитера. В следующее мгновение тот дико рванулся вперёд, через проём между сиденьями, здоровой рукой пытаясь схватить капитана за горло или ударить пистолетом по голове. Машина, шедшая под сто километров в час, дёрнулась, вильнула на полосе. Раздался резкий, пронзительный звук клаксона встречного грузовика. И тут Штумпф среагировал не как заговорщик, а как тренированный офицер, чья жизнь внезапно оказалась под угрозой. Резким, точным движением он вывернул руль, стаскивая машину на обочину, одновременно левым локтем бьёт назад, в сторону лица Дитера, стараясь отбить атаку, не выпуская руля из правой руки. — Майор! Остановитесь! Это безумие! — и вот его голос потерял ледяное спокойствие, в нём зазвучало жёсткое, командное предупреждение. Но Дитер его уже не слышал. Он видел только эти голубые, холодные глаза, которые сейчас, вблизи, казались ему абсолютно пустыми, глазами убийцы.