«Zerstörer»

Автобан. Обочина. Машина, съехала на обочину, встала под углом, а мотор заглох. Молчание нарушали только прерывистое, сиплое дыхание Дитера и ровный, но напряжённый голос Штумпфа. Капитан не пытался больше вырваться или ударить. Он замер, его руки всё ещё сжимали руль, но тело было готово к любому движению. Штурмф смотрел в зеркало, прямо в безумные, горящие глаза майора, впившегося ему в плечо и прижимающего ствол к ребру. — Майор Хельстром, — произнёс он, отчётливо выговаривая каждое слово, как если бы говорил с глухим или с полнейшим идиотом. — Вы совершаете тяжкое преступление. Нападаете на офицера СС, выполняющего прямой приказ рейхсминистра. Опустите оружие. Сейчас же. Но Дитер лишь сильнее вдавил оружие в его бок. Его лицо сейчас искажённо яростью и болью, оно зависло в считанных сантиметрах от затылка капитана. Хеллстром видел капельку пота на чисто выбритой коже у виска. Видел, как напряглась чужая челюсть. Вот он, такой желанный страх. Сейчас этот человек расколется, сознается во всем. — Где твой шарф, ублюдок? — прошипел он, и его дыхание обожгло Штумпфу ухо. — Где кислоту взял? Признавайся! Капитан Штумпф медленно повернул голову, насколько позволяла хватка Дитера. Их взгляды встретились, в голубых глазах адъютанта Хеллстром не увидел ни страха, ни ненависти. Увидел лишь безжалостное презрение и… досадливую профессиональную усталость. Точно такую же, какую он сам, бывало, испытывал, глядя на особо упрямого и неадекватного узника, который не понимает серьёзности своего положения. — Майор, — хмуро сказал Штумпф, его голос стал тише, но от этого показался только безразличнее. — Кодекс чести офицера СС, а также элементарная человеческая порядочность не позволяют мне применять силу к… — он сделал небольшую паузу, — к больным и убогим. Это ваше дело, к какой из этих категорий вы себя причисляете. Слова его прозвучали как удар по самому больному месту. Но долетели до майора совсем не так, как ожидал Штумпф, но попали прямиком в оскорбленную офицерскую душу. Дитер замер, словно его окатили ледяной водой. «Больные и убогие». Это что.. про него?! Да, он человек с изуродованным лицом, с трясущимися руками, срывающийся на крик. «Убогий» по мнению водителя. И этот… этот манекен в форме считает себя выше, чище, потому что может контролировать себя. Потому что у него нет шрамов на лице. Ярость внутри Дитера не исчезла. Да и с чего вдруг? Она стремительно схлопнулась, сжалась в тугой, раскалённый шар где-то в глубине грудной клетки. Но её место на поверхности заняло острейшее, пронзительное чувство обиды. Рука с пистолетом, сама собой дрогнула, давление на предмете ослабло. Штумпф, не меняя выражения лица, продолжил, всё тем же ровным, негромким голосом, будто диктовал протокол: — Вы сейчас застрелите меня, майор. И тогда следующий, кто сядет за этот руль, будет из гестапо, и он точно не станет церемониться с «больным». Или вы уберёте оружие, сядете на место, и мы продолжим путь. Штандартенфюрер Ланда ожидает нас к ужину. Он, кстати, просил передать, что приготовил для вас… миндальное молоко. Поскольку осведомлён о вашей непереносимости лактозы. Он позаботился. Последняя фраза добила окончательно. Это уже не просто забота, а демонстративное, издевательское всеведение. Ланда знал о его слабости. И использовал это не как угрозу, а как… доказательство своего превосходства. Как намёк: «Я вижу тебя насквозь, даже в таких мелочах. И я все ещё предлагаю тебе кров. Потому что ты — интересный случай. А не потому, что ты силён, как сам наивно полагаешь». Пистолет выпал из ослабевших пальцев гестаповца, глухо шлёпнувшись на кожаную обивку сиденья. Он отшатнулся назад, в своё пространство, и уткнулся взглядом в собственные колени. Всё его тело вдруг охватила мелкая, неконтролируемая дрожь — сброс адреналина, усталость, ноющий голод. Штумпф, не говоря ни слова, даже не оборачиваясь, аккуратно поднял пистолет, извлёк оттуда магазин, отщёлкнул патрон из патронника и положил всё это в бардачок. Потом как ни в чем не бывало поправил свой мундир, завёл машину и плавно выехал на трассу, будто только что не стоял, точнее не сидел на волосок от смерти. В салоне воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем раньше. Хеллстром сидел и его взгляд был прикован к узору на спинке переднего кресла. Он больше не видел в капитане Штумпфе сообщника убийцы. Нет. Просто офицера, да такого холодного, компетентного, презирающего его слабость выродка. А самое странное — он видел в нём отражение самого себя. Таким, каким он был до травмы, до страха: уверенным, всеконтролирующим, гордым, самоуверенным... и много, много, других прекрасных характеристик. «Больные и убогие». Эти слова будут звучать у него в голове ещё долго. Автобан. Последний час пути. Ошарашеность медленно переплавлялась в горькую, тлеющую обиду. Дитер сидел, отвернувшись к окну, но уже не видел мелькающих за стеклом лесов. Он видел лишь бесстрастный профиль капитана Штумпфа. Капитан – всего лишь мелкий офицер. Младший по званию, но этот выскочка осмелился… Он пристыдил его. Поставил на место, как какого-то истеричного рекрута. Дитер чувствовал, как по его щекам под бинтами разливается жар. Он был майором Гестапо! Его боялись, с ним считались. А теперь… теперь ему читает мораль какой-то адъютант из СС, натренированный своим циничным патроном на безупречное хладнокровие. «Но ведь это ты сам напросился, — ехидным шепотом напомнил внутренний голос. — Сам приполз к Геббельсу и напросился в дом к Ланде. Тебя никто за язык не тянул. Ты сам выбрал это место. И теперь первый же его страж показал тебе твоё место — на полу, у его ног». От этой мысли обида стала ещё острее, но и бессильнее. Он загнал себя в угол самостоятельно. Единственный человек, который мог сейчас вытащить его оттуда, или хотя бы прикрыть собой, был… Ганс Ланда. И вот тут, в самой глубине, под слоями ярости, паранойи и унижения, шевельнулось другое чувство — постыдное, невыносимо слабое и несколько не соответствующее его званию. Он хотел, чтобы его пожалели. Нет, не так, как жалеют калеку на улице. И не так, как начальник жалеет нерадивого подчинённого. А так, как… он даже боялся сформулировать. Но тело и измученная психика кричали об этом, он хотел ласки. Тихого, тёплого голоса, который скажет: «Я понимаю. Это ужасно. Ты молодец, что держишься». Хотел, чтобы кто-то сильный и умный взял на себя груз его ужаса, сказал: «Здесь безопасно, я всё контролирую». Хотел, чтобы о нём забеспокоились. Не из долга, а… потому что он действительно нужен. А самым парадоксальным образом объектом этой жаждущей, голодной потребности стал именно Ганс Ланда. Человек, известный своей непредсказуемостью и цинизмом. Но именно поэтому. Потому что если бы даже Ланда, этот интеллектуал, этот охотник на людей, проявил к нему каплю участия… это значило бы, что он, Дитер, всё ещё ценен. Не как офицер, а как человек. Что его катастрофа не сделала его окончательным изгоем. «Он из СС, я из Гестапо», — механически напомнил себе Дитер. Ведомственные барьеры, соперничество, все дела. Но сейчас эти различия не имели чётких границ. Ланда был не просто офицером другой службы. Он сам по себе являлся олицетворением мифического порядка, стоящей над обычной суетой. В его доме, под его защитой, можно было бы на время забыть, кто ты и откуда. Можно было бы просто быть — раненым, напуганным существом, за которым ухаживают. Мысль о «любовнической озабоченности» мелькнула смутно и неоформленно. Он не хотел думать об этом прямо. Но ловил себя на том, что представляет: Ланда поправляет ему бинты, неловко, но старательно. Ланда наливает ему тот самый стакан миндального молока, его глаза при этом не сверкают насмешкой, а внимательны. Ланда говорит что-то вроде: «Вы должны отдыхать, майор. Позвольте мне позаботиться о деталях». Это была слабость, он правда пытался вытравить её из себя. Но он так устал... устал бояться, устал быть настороже, устал от собственного отражения и от взглядов, полных ужаса или отвращения. Он хотел, чтобы на него посмотрели и увидели не шрамы и не паранойю, а ту боль, что за ними. Чтобы от этой боли — взяли на себя хоть крошечную часть. Машина стала замедлять ход, съезжая с автобана на узкую горную дорогу. Впереди, среди тёмных елей, показались огни — не много, всего несколько окон, это особняк. Дитер инстинктивно выпрямился, провёл здоровой рукой по волосам, попытался стянуть пальто так, чтобы скрыть след на коленях от недавней борьбы. Дрожь в руках ещё не прошла, но внутри загорелась новая, тревожная надежда. Сейчас он увидит Ланду и всё решится. Либо последние остатки его мира рухнут окончательно, либо… либо он найдёт ту самую, хрупкую и маловероятную, точку опоры. Капитан Штумпф, не оборачиваясь, произнёс своё первое слово за последний час: — Прибываем, герр майор. Хеллстром молча кивнул, боль вернула ему крупицу самообладания. Машина остановилась перед массивной дубовой дверью..