«Zerstörer»

Неизвестно сколько времени, но уже стемнело. Особняк Ланды. Машина остановилась и капитан Штумпф вышел, дабы открыть дверь для своего пассажира. Дитер медленно выбрался наружу. Вечерний горный воздух ударил в лицо — кристально чистый, не имеющий ничего общего с удушающим смогом парижского страха. Он заставил вздрогнуть, прочищая голову, но не принося облегчения, а лишь подчёркивая, насколько он здесь чужой. Дитер посмотрел на особняк. Тот представлял собой не слишком большой домик, но безупречно пропорциональный, с тёмными ставнями и аккуратно подстриженными, теперь покрытыми инеем, кустами. Ничего показного, только тихое благополучие. Хеллстром чувствовал эту ауру чужого абсолютного контроля над окружающим пространством. Ни одна ветка не посмела бы шелохнутся без позволения хозяина. Штумпф взял его чемодан, Дитер нехотя отпустил ручку. Капитан жестом пригласил гостя следовать к двери. В свете фонарей Дитер видел своё отражение в тёмных стёклах машины: сгорбленная фигура в кожаном пальто, не первой свежести бинт на щеке, беспокойные глаза. О наставлении доктора майор и подавно забыл, хотя раньше уделял своему внешнему виду, как и лицу слишком много внимания. Он выпрямил спину и тащась за капитаном повторял в мыслях: «Я майор Гестапо. Я не нищий и я не набивался внаглую в гости.» Но внутри бурлила знакомая, кислая смесь чувств к тому, кто ждал его за этой дверью. Дитер не особо любил Ланду. И это было мягко сказано, он считал его выскочкой, недоартистом, который делает из кровавой работы изящное представление. Ланда со своими лингвистическими изысками, любовью к искусству и театральными паузами в речи казался ему плохим режиссером, ставящим какую-то сложную, ненужную никому постановку, тогда как настоящая работа — грязная, жестокая, без красивых слов — делалась такими, как он, Хельстром. «Я лучше его», — думал он часто, — «потому что я идеален в своей жестокости. Я умнее, я преданнее отношусь к своему делу.» Однако сейчас эта уверенность дала сбой. Ланда не был сломан, не сидел трясясь от страха в своей квартире. Ланда жил здесь, в этом альпийском убежище, в окружении книг и наверное прекрасной музыки. И именно к нему, Дитеру, униженному и выбитому из колеи, пришлось ползти за помощью. Эта мысль обжигала сильнее кислоты. Но тут же включался холодный, спасительный расчёт – ни в коем случае нельзя наглеть. Адъютант уже показал, насколько хрупко его положение. Ланда — непредсказуем, он мог счесть его наглость забавной… а мог и холодно велеть Штумпфу отвезти его обратно в Париж. А в особом случае НЕдовезти до столицы. Хеллстром уже догадывался.. по прошествии двух дней, если не меньше, штандартенфюрер скажет что-то на подобии: «Извините, майор, но моё гостеприимство не распространяется на тех, кто забывает о благодарности». А на улице, вернее, на этой самой горной дороге, было ужасно холодно, мороз щипал уши. Но эта физическая дрожь была ничтожна по сравнению с тем леденящим душу (да-да, она у майора оказывается была) ужасом, который охватывал его при мысли снова оказаться один на один с враждебным, полным злых глаз миром. Этот дом, каким бы чужеродным он ни был, стал единственным обозначенным на карте «убежищем». Поэтому он подавил в себе привычное высокомерие. Спрятал его глубоко, вместе с обидой на Штумпфа и странным неизвестным чувством за свою слабость. Он должен быть… каким? Покорным? Нет, Ланда презирал глупцов. Благодарным? Слишком подобострастно и ему не поверят. Возможно, просто нейтральным. Спокойно-профессиональным, несмотря ни на что. Показать, что да, он попал в беду, но его стержень офицера и специалиста — всё ещё на месте. Что он не просто мешок с костями и детскими страхами. Дверь открылась не Штумпфом, а пожилым, невозмутимым дворецким. Изнутри потянулся тёплый воздух, насыщенный запахами старого дерева, воска и чего-то сладковато-пряного то ли глинтвейна, то ли печенья. — Майор Хельстром, — произнёс дворецкий. — Штандартенфюрер ожидает вас в библиотеке. Позвольте. Дитер переступил порог, а его пальто тут же забрали. Он остался в мундире и кивнул Штумпфу — коротко, не показывая особых эмоций.. бинты мешали. Тот никак не ответил и растворился в боковом коридоре, унося чемодан майора. Дитер последовал за дворецким по коридору, стены которого были увешаны старинными гравюрами. Шаги Хеллстрома гулко отдавались в тишине. Коридор вывел их к массивной дубовой двери. Дворецкий, не стуча, бесшумно отворил её и отступил в сторону, пропуская Дитера вперед. Библиотека воплощала собой всё, что он в Ланде презирал и чему тайно завидовал: высокие стеллажи, доверху забитые книгами в тёмных кожаных переплётах, тяжёлые тёмно-зелёные портьеры, глубокие кожаные кресла. Там пахло старой бумагой, немного дымом от камина и всё тем же, чуть пряным ароматом, что витал в прихожей. Здесь оказалось тепло, даже душно после уличного холода, и так тихо, что слышалось потрескивание поленьев в камине и тиканье маятника старинных часов на каминной полке. За массивным письменным столом, на фоне наглухо задернутых штор, сидел сам Ганс Ланда. Он не был в мундире, на нём был тёмно-бордовый.. то ли халат, то ли кардиган, Дитер не успел рассмотреть, поверх белой рубашки с расстёгнутым воротом. В одной руке он держал длинную курительную трубку, другой перелистывал страницы фолианта, лежащего перед ним. Он поднял голову не сразу, давая Дитеру войти и осмотреться. — А, майор Хельстром, — ласково произнёс Ланда, откладывая трубку и закрывая книгу. Его голос был спокоен, чуть насмешлив, но без привычной театральности. Он поднялся и вышел из-за стола, но не для того, чтобы пожать руку, а чтобы занять позицию у камина, спиной к огню. Его фигуру окутывал мягкий свет ламп и отблеск пламени. — Добро пожаловать, майор. Надеюсь, дорога не слишком вас утомила? Капитан Штумпф — образец аккуратности за рулём. Дитер стоял посреди комнаты и чувствовал себя никчёмным актёром на сцене под пристальным взглядом единственного зрителя. Он наскреб остатки сил, чтобы держаться прямо и сделал чёткий, короткий кивок. — Благодарю за теплый приём, герр штандартенфюрер. Дорога была… приемлемой. — Он тщательно подбирал слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул от усталости. Ланда внимательно изучал его, рассматривал. Этот всевидящий взгляд голубых с зеленцой очей, как у хищной птицы, скользнул по фигуре Дитера, задержался на бинтах, отметил малейшую дрожь в руках, синеву под усталыми глазами. Но выражение его лица оставалось странно доброжелательным. — Приемлемой, — повторил он, как будто впервые слышал это слово. — Капитан Штумпф сообщил, что дорога была… напряжённой. Но я рад, что вы здесь. — Он жестом указал на одно из кресел у камина. — Пожалуйста, присаживайтесь. Выглядите так, будто готовы упасть. Это не входит в мои планы на вечер. Это было сказано не как сочувствие, а просто как огласка факта, слегка окрашенная небольшим раздражением от неудобства. Дитер медленно подошёл к креслу и опустился в него. Мягкая кожа приняла его тело, и он с трудом подавил стон облегчения. Сидеть было невероятно приятно после долгой дороги и ночи на стуле. Ланда наблюдал за ним, потом неспешно подошёл к небольшому столику, где стоял серебряный поднос с кофейником и двумя чашками, а также — Дитер это заметил — высокий стеклянный графин с мутноватой белой жидкостью. — Я принял вольность заказать кофе, — сказал Ланда, уже наливая в одну из чашек. — Но капитан Штумпф, осмотревший вашу медицинскую карту, сообщил мне о вашей… особенности. — Он поставил кофейную чашку на маленький столик рядом с Дитером, а затем взял графин. — Поэтому также имеется миндальное молоко. Без лактозы, с небольшим количеством мёда. Оно, как уверяют, успокаивает нервы. Хотя, — он налил жидкость в высокий стакан и поставил его рядом с кофе, — учитывая вашу сегодняшнюю дорогу, возможно, вам нужно было бы что-то покрепче. Он произнёс это последнее замечание с лёгкой, едва уловимой улыбкой, в которой было понимание. Понимание того, что что-то в дороге пошло не так. Он давал выбор: кофе как нормальному офицеру, или это странное питьё как тому, о ком позаботились. Дитер посмотрел на стакан с миндальным молоком. От него медленно поднимался тёплый пар. Мысль о том, что Ланда действительно выяснил эту его мелкую слабость и приказал приготовить альтернативу, вызвала в нём новый виток унижения. Но вместе с ним пришло и другое чувство — слабое, дрожащее, но упрямое, это и была та самая «озабоченность», которой он жаждал. Пусть и выраженная через демонстрацию власти и всеведения. Хеллстром медленно, чтобы рука не дрожала, взял стакан. Он тёплый, но не слишком горячий. Хеллстром сделал маленький глоток. На вкус оно оказалось сладковатым, ореховым, странным, но не противным. — Благодарю, — пробормотал он, глядя не на Ланду, а на огонь в камине. — Это… любезно с вашей стороны. — О, не стоит благодарности, — Ланда махнул рукой и занял своё кресло напротив, взяв свою чашку кофе. — В конце концов, мы же коллеги. И Рождество — время проявления… ну, скажем так, благодеяния. — Он отхлебнул кофе, и его глаза над краем чашки снова пристально изучали Дитера. — Итак, майор. Вы здесь в безопасности. Стены толстые, ставни крепкие, а я, должен признаться, чрезвычайно ревнив к своему покою. Никто сюда не сунется без моего приглашения. Вы можете… расслабиться. Последнее слово он произнёс особенно чётко, как если бы это был приказ, который, как они оба знали, увы невыполним. Дитер почувствовал, как его плечи, сами собой сжавшиеся, попытались распрямиться. Он сделал ещё один глоток тёплого напитка, это не так плохо, как могло бы быть.