«Zerstörer»

Вечер, особняк Ланды, библиотека. Тепло камина, мягкое кресло и непривычное ощущение хоть какой-то безопасности начали браться за своё дело. Напряжённые мышцы Дитера понемногу расслаблялись, тяжесть век становилась невыносимой, а сладковатый вкус миндального молока смешивался с дремотой, он же и затягивал его в тёплую, тёмную пучину. Он слышал лишь тиканье часов, сам уже и забыл, где находится. Вдруг голос Ланды прозвучал издалека, мягко, но настойчиво, словно настырный будильник. — Майор, прежде чем вы окончательно отойдёте ко сну прямо в кресле, что, признаться, было бы лестно для меня, но губительно для вашей осанки, позвольте задать практический вопрос. Дитер вздрогнул и с усилием открыл глаза. Ланда сидел напротив и наблюдал за ним с лёгким интересом. — Аллергии, — продолжил Ланда, делая небольшой жест рукой, как бы отмахиваясь от несущественного. — Помимо очевидной непереносимости лактозы. На орехи, например или мёд, я так понимаю нет? Я бы не хотел, чтобы моя кухня, пусть и с самыми благими намерениями, случайно отправила вас в нокдаун¹. И, кстати, что вы вообще предпочитаете из еды? Мне нужно дать указания повару. Рождество, всё-такое.. Хочется создать хоть какое-то подобие праздничного стола. Или, по крайней мере, избежать гастрономического инцидента. Вопрос был задан так просто, так буднично, что на мгновение сбил Дитера с толку. Его затуманенный усталостью мозг попытался вспомнить что-то привычное и любимое. Еда? Он в последнюю неделю не думал о еде, как о удовольствии. — Аллергий… нет, — прохрипел он, с трудом собирая мысли в кучу. — Только молоко. А из еды… — Он замолчал, пытаясь вспомнить, что ему вообще нравилось до травм. Первое, что всплыло из глубин памяти, было просто и роскошно. — Красное мясо с кровью и… хорошее красное вино. Бордо. — Он произнёс это с крайне сонным лицом, лишенным любых приятных воспоминаний. Ланда кивнул, на его лице промелькнуло «понятно, предсказуемо». — Прямой, мужской вкус. Ценю. Это легко устроить. И тут что-то щёлкнуло в Дитере. Возможно, эта иллюзия безопасности, возможно этот внимательный, не осуждающий взгляд. Словно какой-то мелкий бес дёрнул его за язык и заставил выложить на стол не просто предпочтения, а часть своей тёмной, скрытой сути — ту, что обычно прячут даже от себя. —… сахарная вата, — вдруг выдавил он из себя, глядя куда-то в пространство между Ландой и камином. — Розовая. Такая, что тает на языке и липнет к губам. Как на карнавале. Когда я был ребёнком… — Он оборвал, словно спохватившись о сказанном. Ланда слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто сделал заметку в уме и слегка кивнул головой, давая знак – можно продолжить. Дитер вновь подал голос, слова теперь лились сами, тихим, монотонным потоком. — И устрицы. Живые.. чтобы они шевелились и чувствовался вкус моря. Кислые ягоды, клюква там.. облепиха. И тёмный шоколад, не меньше 90%, горький. А ещё… — он на секунду замялся, его взгляд стал отсутствующим, — марципан, только не сладкий. Как миндальная паста без сахара. Мне нравится запах горького миндаля. Как… цианистый калий. Ланда вновь качнул головой и слегка улыбнулся, он выглядел подозрительно спокойно. – Так.. я почти понял вас. Что вам по душе из сладкого, помимо розовой ваты? – Мороженое. Но только солёное. Карамельное, но с крупной морской солью. Или... горькое оливковое масло на ванильном пломбире. Это... – он долго искал слово, – это будоражит рецепторы.. Он умолк и только сейчас осознал, сколько всего сказал. Хеллстром замолчал и медленно перевёл взгляд на Ланду, как бы возвращаясь в реальность, в его глазах мелькнул ужас от того, что он только что наговорил. Сам выдал карту своих садомазохистских отношений с едой — где наслаждение было неразрывно связано с извращениями. Большую часть так называемых «кислых ягод», было проблемно достать во Франции, при желании можно уже начать цепляться, но Ланда видимо не имел такого желания. Штандартенфюрер все ещё смотрел на него. Лицо, обычно такое оживлённое сложными вращениями мыслей, на секунду стало совершенно непроницаемым. Даже он, со своим изощрённым интеллектом и собственным набором странностей, был слегка ошеломлён. У Хеллстрома не просто «плохой вкус». Он только что исповедался в собственных гастрономических страностях. Но штандартенфюрер оправился мгновенно. Блондин слегка наклонил голову, лёгкая улыбка не спадала с его губ. — Ох, — тихо выдохнул он. — Поздравляю, майор. Вы только что представили мне, пожалуй, самую насыщенную корзину для покупок за всю мою карьеру. Это… впечатляет. Ланда отпил глоток кофе, давая Дитеру прийти в себя от такого же странного чувства, которое настигло в прошлый раз в машине. — Что ж, красное мясо и бордо — обеспечу. Остальное… подумаем. Возможно, я смогу раздобыть устриц. А сахарную вату в Альпах в декабре… я поищу, — он сказал это с лёгкой усмешкой, как будто принимал нелепый вызов. — Но сначала, — его голос стал твёрже, практичным, — нам нужно решить вопрос куда более насущный. Ланда встал и подошёл к столику, где стоял небольшой медный таз с чистой водой, аккуратно свёрнутые бинты и баночка с мазью — всё это было приготовлено заранее, незаметно. — Капитан Штумпф, чья наблюдательность иногда слишком близко граничит с назойливостью, заметил, что ваши повязки… выглядят так, будто пережили не меньше, чем вы сами. — Он пшикнул из флакона на руки спиртом и взял в руки свежий бинт. — С того момента, как вы увидели тот злополучный синий шарф, вы, если верить логике и состоянию бинтов, не меняли их. А следовало бы, как минимум, дважды. Инфекция — враг куда более коварный, чем партизаны с кислотой. Она не шумит, но работает наверняка. Он подошёл к креслу где сидел ошарашенный Дитер и остановился рядом, не нависая, но и не оставляя возможности отказа. — Позвольте мне. Я, конечно, не медбрат, но базовые навыки имею. Или вы предпочитаете мучиться дальше и наблюдать, как ваша кожа пытается сгнить заживо? В его тоне не появилась ни жалость, ни брезгливость. Возникла только практическая необходимость и… странно-интимная настойчивость. Он предлагал предлагал вторгнуться в самое уязвимое пространство Дитера — в его боль, в его недавнообретеное уродство. Причем он делал это так, словно это было самой естественной вещью на свете. Дитер на миг замер. Мысль о том, чтобы позволить этому человеку-загадке, прикоснуться к своему изуродованному лицу, была кошмарной. Но ещё более ужасным было сопротивление. В глубине души он хотел именно этого. Хотел, чтобы кто-то взял на себя эту боль и заботу о его сломанной, когда-то красивой внешности, чтобы не он один нёс этот груз.