«Zerstörer»

Особняк Ланды. Верхний этаж, у двери в гостевую комнату. Процедура смены бинтов прошла практически в медитативной тишине. Ланда действовал с неожиданной ловкостью и аккуратностью, его пальцы, обычно занятые трубкой или листанием документов, были удивительно точны и легки. Дитер во время смены бинтов сидел с закрытыми глазами, стискивал зубы, но боль от прикосновений терпел. Старые, пропитанные сукровицей бинты сняли первыми, кожу сразу обработали прохладной мазью с лекарственным запахом, заботливые руки аккуратно наложили свежий, чистый марлевый квадрат и бережно закрепили. Весь процесс занял не более десяти минут, но для Дитера он словно длился вечность. — Гораздо лучше, — заверил Ланда, уже отступая и вытирая руки о чистое одноразовое полотенце. — Теперь вы хотя бы не рискуете умереть от сепсиса в моём доме. Что, согласитесь, испортило бы всю рождественскую атмосферу. Пойдёмте, я провожу вас до комнаты. Вам нужен сон больше, чем что-либо ещё. Он не стал предлагать руку, но его присутствие рядом, когда Дитер поднялся из кресла, было ощутимой опорой. Они молча вышли из библиотеки и поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Коридор здесь был уже, стены украшены гравюрами с охотничьими сценами. Ланда шёл впереди, его тень от свечи в подсвечнике (он почему-то предпочёл свечи электрическому освещению) плясала по стенам. Он остановился у двери в конце коридора. — Ваша комната, майор. Как и договаривались — самая дальняя от моих покоев. Тишина, покой и… — он едва заметно усмехнулся, — прошу заметить – никаких зеркал. Дитер кивнул, уже протягивая руку к дверной ручке. И в этот самый момент, в звенящую тишь ночного дома, снизу, из глубины, донесся приглушённый, но отчётливый всплеск громких голосов. Не разговора — именно ругани, сначала низкий, взволнованный бас, наверное Франца, потом резкий, отрубающий контральто Штумпфа. Слов разобрать было нельзя, но интонации кричали о яростном споре. Дитер замер, как гончая, уловившая запах раненой дичи. Его рука застыла в сантиметре от дверной ручки. Всё тело Хеллстрома, только что начавшее расслабляться, снова напряглось до предела, а усталые и воспалённые глаза, расширились, уставившись в пространство за спиной Ланды, будто пытаясь увидеть сквозь пол и перекрытия источник этой внезапной угрозы. Даже обработанный ожог на щеке словно заныл сильнее. Ланда, стоявший к нему боком, лишь слегка повернул голову в сторону лестницы. На его лице отразилась не досада или гнев, а скорее… утомлённое бытом раздражение. — Ах, — тихо вздохнул он, больше для вида. — Кажется, они решили устроить своё рождественское представление. Драму в одном акте. Но для Дитера это не было ни представлением, ни бытовой ссорой. Это был звук нарушенного порядка. Звук хаоса, прорвавшегося в тщательно выстроенную крепость Ланды. И если здесь, в этом доме, возможен такой разлад, такая потеря контроля, то где тогда безопасность? Может, этот спор — прикрытие? Может, это сигнал? Или начало чего-то худшего? Он не двинулся с места, более того – Дитер застыл в дверях, превратившись в статую. Его дыхание стало поверхностным и частым. Он ждал продолжения — выстрела, крика, торопливых шагов по лестнице. Всё внутри него снова кричало об опасности. Ланда, наблюдавший за ним краем глаза, медленно повернулся к майору полностью. Свеча в его руке отбросила дрожащий свет на бледное, искажённое страхом лицо Дитера. — Майор Хельстром, — произнёс он мягко, но твёрдо, перекрывая собой доносящийся снизу гул. — Это всего лишь очередная склока. Повар Франц, человек эмоциональный, и капитан Штумпф, человек долга, иногда находят… разногласия в вопросах домашнего хозяйства. Ничего, что могло бы вас касаться. Но Дитер не слышал или не верил. Он стоял, вцепившись взглядом в темноту коридора за спиной Ланды, как будто из неё вот-вот должен был появиться ужасный силуэт обмотанный в синий шарф или того хуже, сам капитан Штумпф с заряженным «люгером». — Они… кричат, — выдавил он, его голос прозвучал глухо, как из склепа. — Иногда люди кричат, — философски заметил Ланда, делая шаг ближе, но не нарушая личного пространства. — Это досадно, неприятно, но факт жизни. В данном случае, я почти уверен, речь идёт о трёх вещах: коте, жене Франца и его неуёмном желании бросить нас всех на произвол судьбы ради её мнимой болезни. Ничего экзистенциального. — Он слегка наклонил голову. — Вы сейчас в большей безопасности, чем за последнюю неделю. Даже с учётом этого… вокального сопровождения. Внизу на мгновение стихло, потом раздался особенно яростный, отчаянный возглас Франца: «Но она умирает!» — и резкое, не оставляющее права на выбор: «Ваш долг здесь!» от Штумпфа. Дитер вздрогнул всем телом. Слово «умирает» прозвучало для него как похоронный колокол. Оно вписалось в его картину мира, где всё связано, всё — угроза. Смерть здесь. Она уже в доме. Хотя раньше ему было плевать на других, на чужие жизни, на не свое горе. Ланда, позволил себе легкий жест раздражения. Он негромко щёлкнул языком. — Право же, это становится невежливо по отношению к гостю. — Он посмотрел на Дитера, в его глазах мелькнуло решение. — Майор. Войдите в свою комнату. Заприте дверь снаружи. Я спущусь и наведу порядок в моём курятнике. А вы… попробуйте поспать. Или просто посидеть в тишине. Эта дверь, — он постучал костяшками пальцев по дубовому полотну, — весьма надёжна. Он ждал, давая приказу улечься в сознании Дитера. Это стало неким тестом, сможет ли тот довериться, сможет ли переступить порог и отгородиться от внешнего хаоса, положившись на слово и авторитет Ланды. Дитер медленно, будто против собственной воли, перевёл взгляд с коридора на спокойное лицо штандартенфюрера. В его глазах шла борьба — между всепоглощающим страхом и остатком доверия к тому, кто только что так бережно обработал его раны. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его рука наконец упала на ручку, он толкнул дверь, быстро вошёл в тёмный объём комнаты и обернувшись на пороге, последний раз взглянул на Ланду. — Заприте дверь, — мягко повторил Ланда, но не оставляя выбора. Дитер молча кивнул и закрыл дверь. В ту же секунду раздался чёткий, гулкий щелчок замка. Ланда пару секунд постоял, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Затем он повернулся и неспешно направился к лестнице, его лицо озарила нелицеприятная улыбка. Теперь предстояло разобраться с другим видом истерии — той, что бушевала на кухне. Возможно и преподать капитану Штумпфу небольшой урок о том, как обеспечивать тишину и спокойствие для очень нервного, очень ценного гостя.