«Zerstörer»

Особняк Ланды. Гостевая комната. Слишком рано, что бы спать, но для ужина поздновато. Гулкий щелчок замка отрезал Дитера от внешнего мира, но не от внутреннего. Он стоял спиной к двери, упираясь в неё затылком, и слушал. Ссора внизу стихла так же внезапно, как и началась. Теперь была лишь плотная, давящая тишина, нарушаемая только бешеным стуком его собственного сердца. «А нахрена я закрыл её сейчас»? — пронеслось в голове, сквозь непроглядный туман усталости. Закрытая дверь не была защитой, скорее – ловушкой. Теперь он заперт внутри. Снаружи — Ланда, который пошёл «наводить порядок», а что, если этот «порядок» — часть плана? Что, если ссора была спектаклем, чтобы заставить его запереться, изолировать? Пока он тут, дрожит в темноте, они могут делать что угодно, готовить новую атаку например. Комната была погружена в абсолютную, слепящую темноту. Он зажмурился, но разницы не было. Знакомая паника снова полезла из горла. Он сделал резкий шаг вперёд, протянул перед собой руки, и его пальцы наткнулись на что-то твёрдое — спинку кровати. Он ощупью стал шарить по стене рядом, ища выключатель, бра, что угодно. Спустя множество подобных попыток, под подушечками пальцев скользнул холодный фарфор. Он нажал и раздалось сухое щелканье, комната озарилась тусклым, желтоватым светом настольной лампы с тяжёлым абажуром, стоявшей на прикроватной тумбе. Свет был неярким, он ложился кругом только на саму кровать и небольшой участок пола, оставляя углы комнаты в глубоких, зыбких тенях. Дитер обвёл взглядом своё убежище. Просторно, аскетично, дорого. Кровать с тёмным деревянным изголовьем, комод, кресло у холодного камина (который конечно, не растапливали), тяжёлые портьеры на окне. И — он отметил это с горьким удовлетворением — действительно, ни одного зеркала. Даже полированные поверхности мебели были матовыми. Ланда сдержал слово в этой мелочи. Майор стоял в этом островке света, посреди мрачной комнаты и чувствовал новую волну ярости. Не страха, а именно ярости, беспомощной, неконтролируемой злобы на всё. Он начал раздеваться, движения были резкие, угловатые. Мундир, мгновенно полетел на кресло. Рубашку Хеллстром стащил через голову, стараясь не задеть бинты. Каждое движение напоминало ему о его не лучшем состоянии. Он хотел принять душ. Смыть с себя пот, запах больницы и этой проклятой мази. Хотел почистить зубы, ощутить во рту свежесть мяты, а не привкус металла. Умыться холодной водой. Но нет. Умыться? Левая половина его лица была задрапирована марлей и табу. Бритьё? Немыслимо. Он не сможет поднести бритву к этой изуродованной коже. Он будет ходить с щетиной, как бродяга, или ему придётся просить кого-то… Ланду? Штумпфа? Унижение жгло сильнее кислоты. Он стоял в центре комнаты в брюках и исподнем, его торс был бледным и костлявым под светом лампы, левая рука в бинтах казалась чужеродным придатком. И тут всё нахлынуло разом. Он проклинал того человека в капюшоне. Проклинал каждую клетку его тела, каждый вздох, каждую секунду его будущего. Он представлял, как медленно, с наслаждением, будет пытать его, когда найдет. Он проклинал себя. За ту секунду нерешительности в переулке. За то, что не выхватил пистолет на миллисекунду раньше. За то, что не смог сохранить хладнокровие. За то, что сейчас здесь, в доме человека, которого презирает, выпрашивая защиту, как побитый щенок. Он проклинал свою сегодняшнюю языковую несдержанность в библиотеке. Красное мясо с кровью, устрицы, сахарная вата, горький миндаль… Что он наговорил? Это что за диета грустного клоуна? Он вывернул перед Ландой свою душу наизнанку, показал все свои извращённые, жалкие тайны. Теперь Ланда знает о нём больше, чем кто-либо. И обязательно будет использовать это. Он проклинал весь этот проклятый мир. Париж с его немыми, осуждающими окнами. Альпы с их фальшивым спокойствием. Войну, которая не закончилась, а лишь приобрела для него новую, внутреннюю форму. Геббельса, который хотел лишь избавился от него, от проблем связанных с ним. Штумпфа с его ледяными глазами и фразой про «убогих». Даже кота Ланды, который, наверное, сейчас где-то спит в тепле, не зная, что такое страх. Хотя, кота он пока ещё не видел.. но все равно! Ярость кипела в нём, но выхода не было. Не на кого накричать, нечего разбить — всё в комнате было тяжёлым, дорогим, прочным, частью чужой, незыблемой жизни. Он сжал здоровую руку в кулак так, что кости затрещали, и несколько раз с силой ударил себя по бедру. Дитер вскочил с кровати, подошёл к окну и отдернул тяжёлую портьеру. За стеклом — кромешная тьма альпийской ночи и собственное, бледное, искажённое отражение. Он быстро отпустил тяжёлую ткань и подумал о другом. «Спать и всё. Никого нет.» Хеллстром увы остался один на один с самим собой, а этот «он» был для него теперь чужим, разбитым, отвратительным существом. Единственным убежищем оставалась эта чужая комната и хрупкое, купленное ценой унижения обещание безопасности от человека, чьи мотивы были темнее этой ночи за окном. Он погасил свет и не раздеваясь дальше, рухнул на кровать лицом в подушку, стараясь заглушить в её ткани звук собственного рычания от бессильной злобы и боли. Сон не шёл, приходила только изматывающая, одинокая ярость в кромешной темноте.

***

Особняк Ланды. Гостевая комната. Глухая ночь. Изматывающая ярость в конце концов выжгла всё, даже способность бодрствовать. Некое забытье настигло Дитера, оно же и отключило его растревоженное сознание. Хеллстром провалился в темноту, где не было образов, лишь пульсирующая, глухая боль и чувство полного падения. Но подсознание не отдыхало. Оно собрало воедино все ужасы последних дней и явило ему новый, доселе не виданный кошмар. Он видел себя со стороны. Свое собственное тело лежало внизу, в огромной, незнакомой гостиной — должно быть, библиотеке Ланды, но какой-то искажённой, слишком растянутой. Он лежал на спине на холодном паркете, в полной парадной форме, руки скрещены на груди. И он был мертв. Лицо под бинтами было спокойным, каким-то восковым. А на его груди, прямо на орденах и пряжках, сидело оно. Существо из тёмной шерсти, очень отдалено напоминающее черного кота с бешенством. Ростом с человека, но приземистое, сгорбленное. Оно не имело чётких очертаний — просто тёмная, шевелящаяся масса. И оно... не рвало, а именно методично, с хрустом, выедало что-то из его грудной клетки. Он не чувствовал боли, только чудовищное, невыносимое давление. Как будто на его груди лежала гигантская гранитная плита, медленно вдавливающая его в пол. И этот хруст… звук ломающихся костей, рвущихся связок… Существо рыча подняло с пола что-то красное, влажное, выпавшее из собственной перепачканной морды. А затем продолжило отрывать и пожирать от тела кусок за куском. «Давление… Не могу дышать…» Дитер рванулся вверх из бездны сна с диким, беззвучным вскриком, застрявшим в перехваченном горле, именно от этой мысли. Он проснулся, но кошмар не отпустил. Физическое ощущение тяжести на груди было реальным, ужасно мучительным. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из рёбер, каждое биение отдавалось гулкой, нарастающей болью за грудиной. Воздух не поступал в лёгкие. В ушах стоял звон, а перед глазами плясали чёрные и алые пятна. Он судорожно вцепился здоровой рукой в майку на груди, как будто пытаясь отодрать от себя невидимого тёмного зверя. Он задыхался, настоящая паника, лишённая даже четкой мысли, затопила его. В кромешной тьме чужой комнаты, когда внутренний мир обеднел до ужаса в глубине его собственной груди, что-то в нём надломилось. Всё, чем он был — майор Гестапо, атеист, циник, садист, просто плохой человек, — рассыпалось как лепестки увядшего цветка. Его сухие и потрескавшиеся губы, шевельнулись сами по себе. Сначала беззвучно, потом вырвался хриплый, сдавленный шёпот, обращённый в пустоту: — Господи… Слово, которого он не произносил с детства, если произносил вообще. — Господи… помоги. Сей звук являлся не молитвой в привычном для многих смысле. Это не просьба о прощении или спасении души. Был крик тонущего в ледяной воде, крик существа, которое больше не может. — Не дай… не дай умереть. Не так. Не здесь. Он лепетал обрывки, не помня слов настоящих молитв. Он каялся? Нет. Он торговался за жизнь? Он обещал? Не знал, что обещать. Он просто взывал к чему-то, во что не верил, потому что больше взывать было не к кому. Ланда за дверью? Нет, этот образ в кошмаре был слишком близок к тому тёмному существу. К самому себе? Себя он только что видел мёртвым. — Прошу… — его голос сорвался на рыдающий шёпот, и слёзы, горячие и солёные, побежали по щеке, жгучим потоком попали под бинт на левой стороне, заставив вскрикнуть от новой, острой боли. — Сделай что-нибудь… Останови это… Он съёжился на кровати, сжавшись в комок, прижимая колени к той самой груди, где ещё давила фантомная тяжесть. Он молился от страха смерти, от ужаса перед той темнотой, которую только что видел изнутри. Он молился, чтобы этот приступ, этот сжавший сердце ледяной кулак, разжался. Чтобы он просто мог снова дышать. Спустя ещё одну молитву, а именно очень вольный пересказ со всхлипываниями «Отче наш», постепенно, довольно медленно, но это стало проходить. Паническая атака, достигнула пика и пошла на спад. Сердцебиение перестало быть таким яростным, в груди сменилось острой болью на тяжёлую, ноющую. Воздух с свистом пошёл в лёгкие. Он лежал, всхлипывая, как ребёнок, дрожа всем телом, мокрый от холодного пота и слёз. Молитва стихла. В Хельстроме сново булькало то же чувство которое терзало его в машине, потом в библиотеке с Ландой. А имя этому чувству – вопреки ожиданиям самого майора – глухой, всепоглощающий стыд. Он, Дитер Хельстром, молился. В темноте, как последняя.. допустим раненая душа. Он предал всё, во что верил — а верил он только в силу, порядок и собственную прекрасность. Всё это оказалось прахом, когда его собственный организм восстал против него. Хеллстром перевернулся на спину, уставившись в непроглядный потолок. Теперь он знал, что бояться можно не только врагов извне. Самый страшный враг был внутри. С ним не справиться ни пистолетом, ни паранойей. Он лежал сломленный, уничтоженный в пух и прах собственным подсознанием и телом, и тихо ненавидел себя за эту минутную слабость, за этот жалкий, обращённый в никуда вопль о помощи, который, как он был уверен, никто не услышал. А за дверью, в тишине коридора, если бы кто-то прислушался, можно было бы уловить почти неслышное шуршание. Возможно, это была просто старая проводка.