«Zerstörer»

Особняк Ланды. Гостевая комната. 8:17 утра. Сон после слишком натурального кошмара и панической атаки был тяжёлым, свинцовым, больше похожим на потерю сознания. Дитер очнулся от тупой, пульсирующей боли. Сначала он не понял, откуда она исходит. Потом осознание накрыло его новой волной тошноты. Он лежал на левом боку, всем весом придавливая обожжённую щеку и руку к матрасу, пока ещё не догадываясь о предстоящих проблемах. За несколько часов глубокого забытья воспалённые ткани, и без того повреждённые, подверглись грубому давлению и перегреву. Уже не просто боль от ожога, а что-то гнетущее, распирающее изнутри, с пульсацией, которая отдавалась в виске и зубах. С тихим стоном, он медленно перевернулся на спину. Правая сторона лица была влажной от слез и пота, левая… левая горела огнём. Он осторожно поднял здоровую руку, но не посмел дотронуться до бинтов. И тут он понял ещё кое-что. Его левый глаз, тот, что из-под опухшего века он всё же мог немного открыть вчера, сегодня не видел совсем ничего. Не света, не мрака, только плотную, мутную пелену боли, затягивающую всё. Знакомая паника под руку с навязчивыми мыслями снова полезла в его голову. «Я ослеп? Навсегда?!» Одновременно с этим в живот ударила волна сосущего голода. Хеллстром не ел почти сутки. Желудок, о котором он забыл вчера в вихре эмоций, сейчас напоминал о себе болезненными спазмами, видимо одного молока и батончика его молодому организму оказалось мало. Есть хотелось настолько сильно, что на мгновение это даже перекрыло страх от потери зрения и адской боли в лице. Майор сел на кровати, а картинка перед глазами предательски поплыла. Слабость и головокружение одержали над ним долгожданную победу. Он был выжат, как лимон, и тут на скором поезде подкатила новая истерика. Не от страха смерти, как можно было бы подумать, а от панического ужаса перед собственным падением в самую грязь. Он всегда был красив... Аристократичные черты, тонкие, изящные и аккуратные брови, глаза, которые умели прожигать насквозь лишь одним своим взглядом, всегда безупречная форма и опрятный внешний вид. Его внешность была оружием, частью устрашающего образа. А теперь… теперь он калека. Гниющий заживо, полуслепой урод. Он представлял, как будут смотреть на него в штабе. Уже слышал этот шепот за спиной. Его карьере конец, даже если он выживет, станет посмешищем, пугалом, которого будут прятать в дальних кабинетах. Он ведь грыз другим глотки, что бы самому пробиться поближе к рейхсминистру. Но вот... ничего хорошего из их последней встречи не вышло. Тот смотрел куда угодно, но не на него, словно Хеллстром был Медузой Горгоной и одним взглядом мог превратить в камень. — Нет, — прохрипел он, с трудом вставая и неуверенно шагая к своему чемодану, стоявшему у комода. — Нет, нет, нет… Дитер расстегнул замки дрожащими пальцами. Срочно нужна аптечка, в ней припрятан морфин. Нужно заглушить боль, поскорее что-то сделать с этим гноем. Он возбужденно рылся среди баночек, но всё выскальзывало из трясущийся пальцев. Ему дико, до дрожи хотелось есть. А тут ещё эта слепота, это отвратительное чувство влажной теплоты под бинтами, которое могло означать только одно — началось заражение. Он схватился за голову здоровой рукой, едва сдерживая вопль отчаяния. Всё рушилось прямо на его глазах. Собственное тело предавало неоднократно: сначала болью, после слишком длинным языком, теперь — плохо сдерживаемым желанием разнести на эмоциях все в этой комнате... Именно в этот момент раздался тихий, вежливый стук в дверь. Стучался явно не Штумпф — тот зачастую стучал твёрже, словно хотел бы вынести её с петель. Сейчас звук казался лёгким, но настойчивым. — Майор Хельстром? Можно войти? — послышался ласковый, не громкий голос Ланды. Дитер замер, сам он был раздет, с диким, перекошеным лицом, с гноящимися бинтами, посреди комнаты, заваленной раскидаными из чемодана вещами. Он хотел крикнуть «Нет!», спрятаться... а куда тут спрячешься? Под кроватью? Ещё и крикнуть «Никого нету!», чтоб Ланда совершенно убедился в том что приютил придурка. А счастью или сожалению Хельстрому так перехватило горло, что он смог лишь беззвучно открыть рот и с трудом выдавать из себя нечто похожее на «Угу». Вначале дверь медленно отворилась и... Никого. Ганс Ланда вошёл не сразу, как бы давая Дитеру время среагировать. Хозяин дома одет в тёмный, элегантный костюм, но без галстука. В руках он нёс небольшой поднос. На нем стояла белая тарелка с идеально прожаренным стейком, от которого шёл дымок, тонкий стакан с тёмно-рубиновым вином, и… маленькая, аккуратная розовая сахарная вата на палочке, как на детском празднике, она лежала на блюдце. Также — медицинская металлическая коробочка. Ланда одним беглым взглядом оценил обстановку: вывороченный чемодан, дрожащего, полуголого человека с искажённым от боли и отчаяния лицом. Его взгляд задержался на левом глазу Дитера, который был теперь полностью закрыт опухолью и сочился желтоватой жидкостью через бинт. — Ох, — тихо выдохнул Ланда, не с отвращением, а с неподдельным.. Дитер даже не понял как вообще можно окрестить эту эмоцию. — Похоже, наша ночь прошла не слишком продуктивно в плане выздоровления. И, судя по аппетиту, с которой вы смотрите на этот стейк, и на ужас в вашем единственном зрячем глазу, утро выдалось тяжёлым. Он поставил поднос на комод, отодвинул чемодан и подошёл поближе. Дитер инстинктивно отпрянул, но Ланда не пытался прикоснуться. Он попросту стоял и смотрел. Взгляд его спокоен, лишён всякой брезгливости. — Внешность, майор, — начал он мягко, — вещь поправимая. Или, по крайней мере, хорошо маскируемая. В Берлине есть хирурги, творящие чудеса с куда более страшными вещами, чем кислотный ожог. Шрам возможно останется. Но это не уродство. И уж точно не конец. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться сквозь всепоглащаемую панику до чужого ума. — А что касается красоты… её нельзя испортить просто так. Она не в коже. Она — в кости, в постановке головы, во взгляде. Ваш правый глаз, — он указал кистью руки, не дотрагиваясь, — всё ещё видит. В нём всё ещё есть эта функция. Пусть сейчас она потускнела от боли, но это поправимо. Дитер внимательно слушал, не в силах вымолвить ни слова. Слова полковника были заживляющим бальзамом, именно таким, каким стоило бы успокаивать подобные раны. Хеллстром отчаянно хотел ему верить. — Сначала завтрак, — продолжил Ланда, указывая на поднос. — Вы должны есть. Потом мы займёмся вашим лицом. Профессионально. Я кое-что понимаю в антисептике. — Он слегка коснулся крышки медицинской коробки. — А потом… — его голос приобрёл глубоко уверенный оттенок, — …поговорим о мести. Дитер резко поднял на него взгляд. Этот человек сегодня его радует и радует. — Мести? — хрипло повторил он, будто не веря в то, что его мысли наконец-то начал хоть кто-то понимать. Ланда позволил себе едва заметную улыбку. — Разумеется. Тот человек с кислотой.. он оскорбил не только вас. Он оскорбил сам принцип порядка. Он бросил вызов системе, частью которой мы оба являемся. И это… недопустимо. — Он склонил голову набок. — Рейхсминистр Геббельс, конечно, дал указания полиции. Но, согласитесь, их методы… грубоваты. Им не достаёт изящества. И проникновения в суть. Он сделал шаг ближе, теперь его голос звучал как доверительный, заговорщицкий шёпот. — Я уже навел справки. Дело, учитывая личность пострадавшего, требует не обычного розыска, а особого подхода. Кто лучше разберётся в мотивах, в психологии подобного нападения, чем я? Полагаю, мне удастся… убедить рейхсминистра назначить меня руководящим этим расследованием. Лично. Чтобы мы могли найти этого господина и… объяснить ему всю глубину его ошибки. Детально, без спешки. В глазах Ланды светился ярко-блестящий огонёк. Возможно это была игра света, но факт оставался фактом, глазки у него загорелись. Только в этот момент до Дитера дошла правильная мысль: Ланда не просто утешает его – он предлагает договор. Кров, лечение, защита — в обмен на возможность сделать Дитера своим проектом, своим пациентом и… соучастником в этой будущей мести. Это не жалость, которую например испытывают к уличному ободранному коту, коим чувствовал себя майор в последнее время. Но для сломленного, отчаявшегося Хеллстрома это предложение о неком альянсе зазвучало как единственный возможный путь назад — к силе, к уважению, к уничтожению того, что его сломало. Он посмотрел на стейк, на вино, на яркую сахарную вату. Потом Хеллстром перевел взгляд на умное лицо человека, стоявшего сейчас напротив него. Медленно преодолевая дрожь, уже из-за холода, Дитер чуть кивнул головой. — Хорошо, — прошептал он. — Сделайте это.