«Zerstörer»

Особняк Ланды. Гостевая комната. Позднее утро. Стейк был съеден с волчьей жадностью, вино выпито залпом, а приятное чувство сытости притупляло острую боль. Даже сахарная вата, пусть какая-то странная, была раскусана и проглочена, она оставила на губах липкую сладость, которая контрастировала с горьким привкусом страха во рту. Физическая потребность удовлетворена, тело же, получив топливо, немного успокоилось. Боль в лице конечно никуда не делась, но теперь она была чётче, локализованнее — не разлитая паника, а конкретная проблема, которую, как уверял Ланда, можно решить. Сам штандартенфюрер тем временем деловито и аккуратно обработал гноящиеся края ожога, сменил бинты на свежие, сразу же введя местное обезболивающее из своей коробочки. Вначале, пока Хеллстром ел, Ганс занимался обработкой руки, а затем и лица. Боль притупилась до терпимой пульсации. Неприятная процедура прошла в молчании, но теперь, когда практические вопросы были решены, а Ланда уже сидел в кресле и курил свою трубку, поглядывая на Дитера. — Итак, майор, — произнёс он, выпустив колечко дыма. — Нам нужно начать с портрета. Психологический профиль я составлю позже, но для начала — внешность. Вы ведь его видели. Пусть мельком, пусть в шоке, но сетчатка зафиксировала образ. — Ганс сделал паузу и задал вопрос так неожиданно, что Дитер, отхлёбывавший в данную секунду воду, поперхнулся. — Умеете ли вы рисовать? Дитер, до этого подавшийся сейчас пытался откашляться, он посмотрел на него с недоумением, смешанным с раздражением. Его единственный сейчас зрячий глаз щурился. — Хм… зависит от того, что именно, — пробормотал он, вытирая губы тыльной стороной здоровой руки. — Людей. Подозреваемых, например, — уточнил Ланда, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Ну… не особо. Карикатурно, но может быть.. — О, не нужно скромничать, давайте вы попробуете? — Ланда уже протягивал ему блокнот для эскизов и карандаш, которые, как выяснилось, также предусмотрительно лежали в его медицинской коробке. — Не нужно шедевра. Нужны детали, которые вы помните. Контур лица, причёска, глаза. То, что не всегда опишешь словами. Дитер неохотно взял карандаш, но чувствовал он себя в тот момент идиотом. Майор Гестапо, и вдруг — урок рисования. Но приказ, а в тоне Ланды звучала именно его мягкая форма, был отдан. Хеллстром придвинул блокнот, нахмурившись. Он начал с овала лица – получилось кривовато. Провёл линию бровей – не многим лучше. Потом попытался изобразить глаза и тут он остановился. В памяти всплыл не просто их цвет или разрез. Всплыл оценивающий, лишённый злобы, но полный решимости взгляд. Он бросил взгляд на карандаш, потом снова на бумагу. А вот с шарфом проблемы. Надо как-то показать, что шарф был синий. Но не ярко-синий, не цвет неба. Он был… выцветшим. Как старый чёрный шарф, выстиранный много раз, ушедший в синевато-бирюзовый оттенок, грязный, невзрачный такой. Как цвет уличной грязи под снегом. А глаза… они были голубыми. Но не пронзительными, как сапфиры на сережках госпожи Шмидт, не ледяными, как у Штумпфа. Чуть ярче, чем у капитана. Более… живыми. С бровями была та же дилемма. Он не видел цвет волос под капюшоном, но брови, пусть частично, но были видны. Не рыжие, не блондинистые, не чёрные. Шатен? Тёмный шатен? Что-то среднее, самое обычное, не запоминающееся. И этот взгляд, который сейчас, в безопасной комнате, обрёл для Дитера новый, ужасающий смысл. Тот человек смотрел на него не как на случайную жертву. Он смотрел на него персонально, с безразличным знанием. Как судья, который уже вынес приговор и теперь лишь наблюдает за приведением его в исполнение. Как палач, уверенный в своей правоте на сто процентов. Карандаш дрогнул в его пальцах и прочертил по бумаге резкую, некрасивую линию. И тут спустя много дней, до зацикленного на своей боли Дитера добралась простая, чудовищная мысль. Мысль, которую он отгонял всё это время, списывая всё на слепую ненависть или терроризм. «Мне мстят.» Не системе, не униформе, ему лично – Дитеру Хельстрому. За что-то конкретное. Это невыносимо… если он не идеальная, безликая машина рейха, а всего лишь человек, который мог совершить поступок, достойный такой мести, то весь его мир, построенный на собственном превосходстве и праве вершить суд, трещал по швам. Значит, кто-то смел думать, что с него нельзя иконы писать. Что он заслужил это. Он отшвырнул карандаш. Блокнот с негромкий звуком шлёпнулся на пол. — Я не могу, — хрипло сказал он, отворачиваясь. Его голос дрожал уже не от страха, а от ярости, направленной теперь и вовнутрь. — Это… бессмысленно. Я ничего толком не помню. Только то, что он смотрел на меня, как… как будто я был ему что-то должен. Как будто я уже был трупом. Ланда, не спеша, поднял блокнот. Он внимательно рассмотрел кривой рисунок, этот сломанный овал, неуверенные линии и тот резкий, нервный штрих, перечёркивающий всё. — О, майор, — тихо произнёс он, и в его голосе звучало странное удовлетворение. — Но вы только что сказали гораздо больше, чем могли бы нарисовать за целый день. «Как будто вы были ему что-то должны». Я вычеркиваю из мотивов этого психа слепую ненависть. Похоже что-то личное, это всё меняет. — Он отложил блокнот и посмотрел на Дитера с новым, не менее жутковатым интересом. — Значит, нам нужно копать не в сторону случайных партизан, а в ваше прошлое. Кого вы могли… так глубоко обидеть, что месть приняла такую… химически-поэтичную форму? Дитер едва скрывая свое недоумении, лишь злобно фыркнул. — Кого-кого! У меня работа такая! Я что-ли, виноват что столько псин сутулых понарожали?! Ланда застыл, его брови взметнулись к волосам. Сначала в его глазах мелькнуло чистое, неотфильтрованное изумление, как если бы его дорогой кот внезапно заговорил цитатами из Ницше. Потом углы его губ задрожали. Он попытался сдержаться — сжать губы, откашляться, сделать вид, что поперхнулся дымом от трубки, но тщетно. Тихий, сдавленный звук вырвался у него из груди, превратившись в серию коротких, отрывистых смешков. Он прикрыл рот рукой, но плечи предательски вздрагивали. Само собой это не являлось злорадным хохотом, а смехом крайней степени нелепости услышанного. Дитер, уже и без того чувствуя себя униженным необходимостью рисовать и выворачивать наизнанку свою больную душу, воспринял этот смех как прямую насмешку. Его единственный зрячий глаз сузился до щёлочки, полной оскорблённой ярости. Он выпрямился на стуле, будто его ударили чем-то тяжелым по спине. — Вам смешно, штандартенфюрер?! — его голос, ещё хриплый, зазвучал осколками. — Вы находите забавным то, что на вашего гостя, офицера Рейха, охотятся, как на дичь, из-за его добросовестной службы?!! Ланда, видя, что ситуация катится в опасную сторону, с героическим усилием подавил остатки смеха и поднял руку в умиротворяющем жесте, но в его взгляде ещё прыгали искорки неотступившего веселья. — Успокойтесь, майор, успокойтесь, прошу вас. Смеюсь я не над вашей ситуацией, ей-богу. Смеюсь я над… над изумительной лаконичностью вашей логики. — Он снова чуть не фыркнул, но взял себя в руки. — Какие ёмкие слова… Целая философия мести и возмездия уместилась в несколько слов. Он отпил воды, чтобы окончательно прочистить горло, его лицо снова стало серьёзным, хотя в уголках глаз ещё пряталась усмешка. — Вы не виноваты, конечно. Вы выполняли долг. Но, видите ли, в этом и заключается вся соль. Ваш потенциальный мститель — он с вами не согласен. Он считает этих… «псин», как вы изволили выразиться, людьми. Со своими правами, семьями и, что самое неудобное, — долгой памятью. И теперь он, видимо, возомнил себя архангелом с бутылочкой серной кислоты вместо меча. Ланда отставил стакан и сложил пальцы домиком. — Именно поэтому, дорогой майор, ваша обида на мой смех несколько… преждевременна. Вы только что подтвердили мою догадку. Это не политика, а личное дело. У нас теперь есть отправная точка. Нам нужно не искать террориста в толпе… но вам стоит вспомнить — кого именно из этих ваших «подопечных» вы могли… ну, скажем так, оставить с особенно глубокой, незаживающей обидой. Ту, которая передаётся по наследству или ждёт своего часа годами. Он посмотрел на Дитера, теперь его взгляд был абсолютно чист от насмешки. — Так что давайте пока отбросим обиды и начнём вспоминать. Имена, лица, места, даты. Всё, что вы помните о своей «работе» за последние, скажем, два года в Париже. Ваш мститель явно не из тех, кто прощает и забывает. Значит, и случай должен был быть… выдающимся. Не находите?