«Zerstörer»

Особняк Ланды. Гостевая комната. Ланда, увидел, как взгляд Дитера затуманивается, уходя вглубь памяти, но не стал его торопить. Штандартенфюрер спокойно сидел, курил трубку и наблюдал, как на лице майора проскакивают разные эмоции. — Много их было, — все же пробормотал Дитер, хотя голос его звучал отстранённо, как будто он читал вслух чужой отчёт. — Живых до сих пор… немного. Он замолчал, и его пальцы непроизвольно сжались, затем он покачал головой. — Нет. Тот взгляд… я видел его впервые. Глаза похожие были… но не те. Он прищурил здоровый глаз, вглядываясь в невидимую точку перед собой. — Есть один. Хьюго Штиглиц. Младший сержант. Был у меня когда-то под началом. — На его губах скользнула что-то вроде усмешки, но совсем без тепла. — Глаза голубовато-серые. Как лёд в самый пасмурный день. Вечно недовольные, уголки глаз чуть опущены. Брови светлее волос. Взгляд… выдержанный, упрямый. Он умолк и Ланда заметил, как по напряжённым мышцам его шеи пробежала судорога. — Если бы это был он… — Дитер выдохнул, и в его тоне прозвучало странное, почти профессиональное сожаление. — Он не обошёлся бы только кислотой. После всего того «хорошего», что между нами было. Ланда не спросил, что именно «хорошего» могло быть между сержантом и майором. Он просто слегка наклонил голову, приглашая продолжать. И Дитер в состоянии, когда внутренний цензор отключился от усталости, боли и стресса, начал говорить. Сначала обрывочно, потом, по мере того как картина всплывала, всё чётче. Он не оправдывался, а просто заявлял, вначале о неподчинении младшего по званию, потом о своем решении «повоспитывать», о подвале, о избиение Хьюго у колонны, и о том, что он был не один. — Нас было тринадцать, — произнёс он, и цифра прозвучала в комнате с ледяной окончательностью. — Плюс я. Четырнадцать. Собрались… посмотреть. Некоторым нравилось просто смотреть, слушать. Другим… трогать. Третьим требовалось больше. Унижать, бить.. ну вы поняли. Он говорил о смехе, в случае тех тринадцати – загробном хохоте, который раздавался в ответ на слабые стоны. О том, как обыскивали карманы уже полубесчувственного тела. И как нашли сорванный кулон. — Там был портрет какой-то кудрявой девушки. «Божье создание», — процитировал он с плохо скрываемым презрением. — Штиглиц тогда влюбился в «недочеловека». Ланда заметил, как при этих словах в голосе Дитера, помимо явного презрения, прозвучала какая-то иная, злая нота. Что-то личное, ядовитое, уж слишком похожее на ревность. — Я случайно сорвал кулон, когда снимал с него рубашку, — признался Дитер, а его глаза продолжали изучать комнату. — Плётку тогда… убрали. Ну.. на время. — Он сделал паузу, в этих голубых глазах мелькнуло что-то, что не имело ничего общего ни с сожалением, ни с раскаянием. — Но его не отпустили. Закончилось не очень хорошо для него. Ланда чуть понял брови не особо понимая сказанного майором. — Продолжайте. Вы можете быть откровенным, я вас не съем. Дитер лишь помотал головой, не став вдаваться в подробности «не очень хорошего» конца. Ланде, с его знанием человеческой натуры, впрочем не нужно было больше. Он увидел картину целиком: ритуал садистского унижения, прерванный вспышкой личной, а возможно интимной ярости Дитера, а затем продолженный с ещё большим ожесточением толпой, почувствовавшей кровь и безнаказанность. — И эти тринадцать, — мягко вставил Ланда, когда Дитер замолчал, уставившись в пустоту. — Он их нашёл? Дитер медленно кивнул головой. — В одну ночь. За что и сел. — Но увы не навсегда, — заключил Ланда. Он отложил трубку. — И вы не чувствуете вины. Вы лишь констатируете факт: он имел бы больше причин для мести, чем просто кислота в лицо. — Да, — просто согласился Дитер, конечно не жалея о содеянном, с чего вдруг? — Он тогда проклинал меня, сказал что ноги прострелит в двенадцати местах. Ланда медленно поднялся и подошёл к окну, глядя на заснеженные вершины. — Хьюго Штиглиц… — проговорил он задумчиво. — Бежал из тюрьмы, говорите? Интересно. И его глаза… «похожи, но не те». Значит, возможны два, а то и больше варианта, майор. Либо это кто-то совершенно другой, чью обиду вы не считаете достаточно веской, чтобы её запомнить. Либо… — он обернулся, и его взгляд стал острым, как рапира, — …это не сам Штиглиц. Это кто-то, кто связан с ним. Или с той самой… «божьим творением». Кто-то, кто унаследовал его боль, его взгляд и его жажду «справедливости». И выбрал для мести более… изощрённый и медленный путь. Он вернулся к креслу и сел, снова глядя прямо на Дитера. — В любом случае, у нас есть имя и мотив, который становится всё менее абстрактным. Вы не просто выполняли долг, майор. Вы творили… уж простите меня за выражение – личное зло. Теперь, похоже, оно вернулось к вам. Не с рёвом мщения, а с пока с бутылкой серной или какой вас там облили, кислоты. Это, должен сказать, гораздо интереснее, чем анонимный террорист.. Дитер слушал и в его усталых глазах что-то поменялось.

***

Сцена была настолько странной, что капитан Штумпф, чьё лицо было тренировано сохранять бесстрастную маску при виде любых зверств, не смог сдержать реакции. Папка с бумагами выскользнула из его рук и с глухим шлепком расстелилась на ковре, рассыпая листы. В центре этого немыслимого кадра сидел штандартенфюрер Ланда на краю кровати, в своём идеально выглаженном костюме. А на его коленях, свернувшись калачиком, лежал майор Дитер Хельстром. Его плечи ещё слегка вздрагивали, лицо с грубыми бинтами было уткнуто в темный велюр брюк Ланды, а сильная, длиннопалая рука штандартенфюрера медленно поглаживала его короткие, тёмные, сейчас растрёпанные волосы. Жест был неожиданно нежным, даже отеческим, абсолютно диссонирующим с обстановкой, людьми и всем, что о них было известно. Ланда даже не вздрогнул от звука упавшей папки. Он лишь медленно поднял голову и его взгляд встретился с остолбеневшим взором капитана. — Капитан Штумпф, — произнёс он и его приятный голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Вы, кажется, забыли элементарные правила приличия в этом доме. Хоть бы свистели, когда подходите. Штумпф резко выпрямился, лицо его вновь стало каменным, но в глазах ещё читался шок. Он машинально начал подбирать бумаги. — Прошу прощения, герр штандартенфюрер. Я… я не ожидал… — Очевидно, — сухо отрезал Ланда, не убирая руки с головы Дитера. Тот, услышав голоса, напрягся, но не поднялся.

***

Всё началось с истерики Дитера. Вино, боль, страх и отчаяние прорвали последние дамбы. Он кричал, что ему больно, что он задыхается по ночам, что кошмары выедают его изнутри, как та тёмная тварь из сна. Он выкрикивал обидные, нелепые обвинения в адрес Ланды, который находил его страдания «интересными». А потом, на самом пике, голос его сорвался и он, рыдая, выпалил самое постыдное: он хотел, чтобы его пожалели. Чтобы его просто… погладили по голове и сказали, что всё будет хорошо. Чтобы была хоть крупица той ласки, которой он был лишён с детства и которую сам никогда никому не дарил. Ланда смотрел на этот эмоциональный взрыв сначала с привычным любопытством. Но когда Дитер, сжавшись в комок на кровати, начал беззвучно трястись, а его хриплые рыдания стали походить на предсмертные хрипы раненого зверя. Именно тогда в груди Ганса что-то дрогнуло. Он сел на край кровати и после секундного колебания, положил руку на взъерошенную волосы Дитера. Тот замер, а потом, к удивлению Ланды, не оттолкнул его, а, наоборот, бессознательно прижался к его ладони, как щенок к тёплой руке. И тогда штандартенфюрер начал медленно гладить его по волосам — методично, как будто это была ещё одна медицинская процедура. Дитер сцепил зубы, пытаясь подавить собственные всхлипы, но они прорывались наружу, слишком жалобные для человека его звания. Сейчас, наблюдая за тем, как это жестокое, сломленное существо тает от простого нежного прикосновения, Ланда почувствовал что-то вроде эстетического удовлетворения. Как если бы ему удалось найти единственный верный ключ к сложнейшему замку. В этот момент их и застал Штумпф.

***

Теперь, когда капитан собрал бумаги и стоял по стойке «смирно», Ланда медленно убрал руку. Дитер, почувствовал отсутствие касания, напрягся и медленно поднялся, быстренько отползая к изголовью кровати. Его лицо под бинтами пылало, он не старался не смотреть ни на Ланду, ни на Штумпфа. — В чём дело, капитан? — спросил Ланда, его голос снова стал деловым и холодным. — Донесение из Парижа, герр штандартенфюрер. По поводу… — он бросил быстрый взгляд на Дитера, — …предыдущего места службы майора Хельстрома. И возможных связей. Ланда медленно кивнул и окинул капитана неодобрительным взглядом. — Оставьте на столе. И, капитан… — он сделал паузу, в воздухе повисла тишина, более пугающая, чем любой выговор на повышенных тонах. — Впредь, если у меня закрыта дверь, ждите разрешения на вход. Даже если вам кажется, что слышите… нестандартные звуки. Ясно? — Так точно, герр штандартенфюрер, — Штумпф щёлкнул каблуками, развернулся и вышел, на этот раз нарочито тихо закрыв за собой дверь. В комнате снова остались они вдвоём. Дитер, не глядя, потянулся к одеялу, пытаясь укрыться. — Я… я не знаю, что на меня нашло, — пробормотал он. Ланда встал с кровати, поправляя манжеты рукавов. — На вас нашла усталость, боль и стресс, майор. Ничего такого постыдного. Хотя, признаюсь, ваша откровенность… была неожиданной. — Он подошёл к столу, взял папку. — Теперь у нас есть работа. И у вас есть причина встать, прийти в себя и помочь мне найти того, кто это сделал. Потому что месть, как выясняется, — лучшее лекарство от самоуничижения. Не находите? Хеллстром прищурил глаза, хотя по прежнему видел он только одним. — Вы злитесь? Ланда с неподходящей ему слащавостью произнес. — О, нисколько. Можете отдыхать, Дитер. Он вышел, оставляя Дитера наедине с странным ощущением тепла на голове и новым, острым, как лезвие, чувством — жаждой найти того, кто довёл его до такого состояния.