«Zerstörer»

Особняк Ланды. Кухня. Тот же вечер. Франц, король соусов и повелитель муссов, стоял у плиты с крайне недовольным лицом. Его левый глаз заплывал, наливаясь благородным сине-фиолетовым оттенком. Капитан Штумпф, этот ходячий параграф устава, не снизошёл до словесной дуэли. Он просто быстро ударил, даже не помяв своего мундира. И ушёл, высокомерно бросив: «Ваш долг — кормить гостей, а не обсуждать приказы». — Долг, — прошипел Франц, яростно нарезая морковь, причём каждый удар ножа сопровождался тихим выдохом. — Я ему покажу долг. Я ему в суп чихну, ирод. Он и не заметит. У него вкусовые рецепторы, как у табуретки. Он яростно швырнул морковь в кипящий бульон и потянулся за луком. На столешнице, на специальной бархатной подушке, которую Ланда приобрёл в прошлом году в Париже, восседал Главный Начальник кухни. Его Мурлыкающее Величество, Повелитель Мышеловок, хотя мышей и ловушек на них в доме отродясь не водилось и Единственный, Кому разрешено спать на коленях у Хозяина. Кот Люцифер. Или просто Лютик. Или, в минуты особого раздражения Франца, «Пушистая Морда», «Блоховозка» и «Паразит». Кот был великолепен. Чёрный, как альпийская ночь, с глазами такого чистого, холодного зелёного цвета, что в них можно было утонуть. Его шерсть лоснилась от ежедневного вычёсывания и сбалансированного питания. Он не мяукал — он издавал горловые, бархатистые звуки, которые Ланда интерпретировал как глубокомысленные замечания. Не царапал мебель — он занимался «когтетерапией» на специальной японской доске, привезённой из Осаки. Он не охотился — зачем? Ему приносили. Сейчас Люцифер наблюдал за Францем с выражением мордочки, которое можно было описать только как «снисходительное неодобрение». Его хвост медленно, ритмично постукивал по подушке в такт ударам ножа повара. — И ты туда же, — буркнул Франц, заметив этот взгляд. — Сидишь, смотришь. А я тут, понимаешь, страдаю. Жена, между прочим, оказалась симулянткой! — Он ткнул ножом в сторону кота. — Ревновала она! Сценарии ей, видите ли, мерещились! А у меня вот теперь — боевое ранение! От кого? От своего же начальника штаба! За что? За желание навестить собственную, пусть и истеричную, но законную супругу! Кот медленно моргнул. Глядел он осуждающе. — А ты вообще молчи, — Франц переключил гнев на пушистого критика. — Тебя хозяин за ушком чешет, ты на пуховых подушках дрыхнешь, тебе устрицы выписывают из Бретани! Устрицы, понимаешь? Коту! А я — человек, гражданин рейха, специалист экстра-класса — должен миндальную херню греть для какого-то обожжённого майора, потому что у того, видите ли, непереносимость лактозы! Он с грохотом поставил кастрюлю на конфорку. — И этот майор, между прочим, уже вторую ночь здесь, а ты его даже не укусил! Ни разу! В чём твоя функция, скажи мне? Ты — Люцифер! Кот с именем падшего ангела! А ведёшь себя как плюшевая игрушка! Кот все же отреагировал. Он медленно, с достоинством истинного аристократа, поднялся на лапы, потянулся, выпустил когти в бархат подушки и спрыгнул на пол. Не удостоив Франца даже взглядом, он направился к двери чёрного хода, ведущей в сад. Его хвост трубой реял над спиной, как знамя. — Да, иди, иди, — буркнул Франц ему вслед. — Вон, снег пошёл. Посидишь в сугробе, может, хоть немного поумнеешь. Люцифер приостановился у двери, обернулся и посмотрел на повара. В его зелёных глазах читалось абсолютное, кристальное презрение к существам, неспособным оценить его божественную сущность. Затем он толкнул лапой дверь, она была предусмотрительно не заперта для Его Величества и исчез в снежной круговерти. Франц остался один, окружённый паром от кастрюль, запахом тушёной телятины и своим собственным, несчастным, разбитым вдребезги достоинством. — Симулянтка, — пробормотал он, засыпая в соус щепотку тимьяна. — Урод на втором этаже, который жрёт стейк с кровью и плачет, потому что ему не с кем спать. Капитан-садист. Кот, который считает себя Наполеоном. И Рождество через три дня. — Он помешал бульон. — Чудесно. Просто чудесно. Из коридора донеслись шаги — тяжёлые, решительные. Штумпф возвращался с докладом, но топал так будто готов ушатать кого-то этим бумажным ворохом. Франц сжал поварёшку, как дубину, на всякий случай. А за окном, в сумерках среди падающего снега, Люцифер сидел на перилах террасы и смотрел на светящиеся окна второго этажа, где за плотными шторами скрывалась комната странного, нервного человека, который пах больницей и чем-то то ещё более противным. Кот лениво облизнул лапу. Ему было всё равно.

***

Люцифер сидел на перилах террасы, величественный, как памятник самому себе и наблюдал, как его чёрная шуба постепенно превращается в черную с белыми вкраплениями. Сначала это даже нравилось — редкое ощущение свежести, смена стихий. Он позволял снежинкам таять на своём носу, снисходительно щуря зелёные глаза. Прошло пять минут, потом десять. Люцифер поднялся, отряхнулся и неторопливо направился к двери чёрного хода. Он толкнул её лапой. Дверь не поддалась. Он толкнул сильнее. Бесполезно. Кот замер, в его голове наполненной трёхтысячелетним опытом кошачьей манипуляции, медленно, как айсберг, всплыло осознание: дверь заперта. Кто-то — и он знал, кто именно, — посмел запереть ЕГО, Люцифера, любимца хозяина, на холодном, враждебном воздухе. Он попробовал ещё раз. Потом ещё. Потом царапнул когтями по дереву — раз, другой, оставляя глубокие, выразительные борозды. Враждебная тишина, только ветер воет. Кошачья гордость требовала терпеть и не унижаться. Собачий холод требовал выживать. Люцифер посидел ещё минуту, сжавшись в дрожащий чёрный.. а нет, уже серо-белый комок и понял, что выживание — штука более насущная, чем гордость. — Мя-а-а-а, — выдал он жалобно, глядя на окна. — Мя-а-а-а-а-а… Голос его, обычно бархатистый и глубокомысленный, теперь звучал как у брошенного котёнка. Он выл — по-настоящему, не притворяясь. Снег летел ему в глаза, лапы окоченели, даже роскошный хвост, гордость породы, обвис мокрой, жалкой верёвкой. Кто-то — Люцифер точно знал, чьи это жирные, лишённые изящества пальцы — закрыл её и что хуже, этот «кто-то» задвинул щеколду изнутри, которую Его Величество не мог отодвинуть лапой в силу аристократического воспитания и банальной человеческой подлости. — Мя-а-а-а-а-а-а… — завывал он, глядя на тёплый, манящий свет в окнах кухни, где Франц, скотина этакая, методично нарезал овощи и даже не думал о раскаянии. Оставалось только звать хозяина и проклинать тот день, когда его предки соблаговолили жить с этими идиотами-двуногими… Когда арии Люцифера стали особо жалобными и громкими, сидевший в библиотеке Ланда оторвался от бумаг. Он прислушался, его рука с пером замерла. — Капитан, — сказал он, не повышая голоса. — Вы слышите? Штумпф, стоявший у карты с докладом, наклонил голову. — Ветер, герр штандартенфюрер? — Нет, — Ланда уже откладывал перо и поднимался. — Это не ветер. Это.. Он не закончил и вышел в коридор, Штумпф последовал за ним. Звук становился громче, отчётливее. Он доносился со стороны чёрного хода. Ланда отодвинул засов, распахнул дверь — и в его ноги влетел мокрый, продрогший, негодующий комок шерсти, издававший звуки, в которых смешались обида, облегчение и требование немедленной компенсации морального ущерба. — Liebling, — выдохнул Ланда, наклоняясь. Его пальцы, ещё недавно державшие скальпель во время перевязки Дитера, теперь бережно подхватили дрожащее, мокрое тельце. — Что случилось? Кто посмел? Его шерсть была в снегу, усы поникли, а весь его вид выражал одно: «Где ты был, жестокий? Я умирал!» Кот орал, трясся, прижимался к груди Ланды, впивался когтями в его жилет и требовал справедливости. Штумпф, наблюдавший эту сцену с непроницаемым лицом, позволил себе редкую вольность — лёгкое движение бровей. — Похоже, кто-то не рассчитал продолжительность прогулки, — заметил он сухо. Ланда, укутывая Люцифера полой пиджака, бросил на капитана взгляд, не предвещавший ничего хорошего. — Эту дверь никогда не запирают, капитан. Вы знаете это правило. Майор занят своими делами. Я знаю это правило. Даже Франц знает это правило, хотя его интеллект, как мы недавно выяснили, легко превосходит кухонная утварь. — Я осведомлён, герр штандартенфюрер. — Штумпф выдержал паузу. — И, если позволите, у меня есть предложение. Сделать Францу… симметрию. Ланда, утиравший кота теперь цветастым батистовым платком, замер. — Симметрию? — Да, герр штандартенфюрер. Левый глаз у него уже.. подкрашен. — Штумпф коснулся указательным пальцем под правым глазом. — Следовало бы завершить композицию в эстетических целях. В библиотеке, где дверь осталась приоткрытой, Дитер, спустившийся за стаканом воды, застыл на пороге, в момент когда услышал этот диалог. Он смотрел на мокрого, дрожащего кота на руках у Ланды, затем на абсолютно серьёзное лицо капитана, предлагающего избить повара из личной нелюбви под предлогом «симметрии». Ланда погладил Люцифера, который уже начинал урчать, отогреваясь. — Капитан, — сказал он задумчиво, — ваше чувство прекрасного иногда пугает меня. — Он помолчал. — Но в данном случае оно безупречно. Проследите, чтобы Франц понял связь между запиранием дверей и… эстетикой лица. Только без свидетелей. У нас и так слишком много нервных гостей было за пол года. Он повернулся и увидел Дитера, стоящего в дверях с потерянным выражением лица. — Ах, майор. Вы как раз вовремя. — Ланда подошёл ближе, всё ещё прижимая к себе урчащего кота. — Познакомьтесь. Это Люцифер. Он, как и вы, не любит холод. И, как и вы, нуждается в тёплом отношении. — Он слегка наклонил кота в сторону Дитера. — Лютик, это майор Хельстром. Он будет жить у нас какое-то время. Будь паинькой и не царапай его. У него и так достаточно шрамов. Кот посмотрел на Дитера своими зелёными, колючими глазами. Дитер смотрел на кота и невольно поёжился. Уж больно знакомая морда. Ланда, заметив это, усмехнулся. — Не бойтесь. Он кусает только тех, кого не уважает. А вас он пока не знает. Так что у вас есть шанс. Он передал кота Штумпфу, который принял пушистый комок с таким выражением, с каким принимал донесения о проваленных операциях. — Обсушите его и покормите. Я скоро подойду. Капитан удалился, неся Люцифера на вытянутых руках, как бомбу замедленного действия. Кот, почувствовав себя в ненадёжных руках, тут же возобновил возмущённое мяуканье. Ланда и Дитер остались вдвоём в коридоре. — У вас усталый вид, — заметил Ланда. — Вам следовало лечь. — Не могу, — признался Дитер. — Мысли… мешают. Он не сказал, какие именно. Но Ланда, кажется, и не нуждался в уточнениях. — Тогда идёмте в библиотеку. — Он жестом пригласил следовать за ним. — Будете смотреть, как я работаю. Это, возможно, скучно, но… терапевтично. Доктор Менге велел вас «приголубливать»…