«Zerstörer»

Особняк Ланды. Коридор второго этажа. 16:30. Бледный капитан, но уже более-менее контролирующий себя, неспеша нёс поднос на котором стоял интересный чайник и чашка из того же сервиза. В самой посуде плескался мятный чай с чабрецом, но Штумпф чувствовал себя отвратительно, хоть тоже пил просто мятный чай ранее. Плохо было не столько физически, сколько морально. То, чем ему пришлось заниматься в душе, не укладывалось в образ безупречного бесстрастного офицера, который он так тщательно строил годами. Но долг есть долг. Майор жаловался на головную боль перед тем, как они разбежались по разным углам. Значит, надо отнести чай. Он постучал в дверь гостевой комнаты. — Майор Хельстром? Это Штумпф. Я принёс чай. От головной боли. За дверью послышалась возня, потом приглушённое: — Войдите. Штумпф вошёл, Дитер сидел на кровати, сгорбившись, с мокрым полотенцем на затылке. Вид у него был ещё тот — измученный, с красными глазами. Но, по крайней мере, одетый и вменяемый. — Спасибо, капитан, — хрипло сказал он, принимая чашку. — Вы… как сами? Штумпф только дёрнул щекой. — Переживу. — Он помолчал. — Франц — покойник. Как только штандартенфюрер даст добро. Дитер слабо усмехнулся. — Только после меня. У меня к нему свои счёты. — Он отхлебнул чай и поморщился. — Горячо. Но вкусно. Спасибо. Штумпф кивнул и вышел, плотно закрыв дверь. Теперь курс — на кухню. Особняк Ланды. Кухня. 16:45. Дверь в комнату Франца очевидно была заперта. Штумпф подёргал ручку — безуспешно. — Франц, — сказал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Открывай, сволочь. Добровольно. В ответ молчание. — Считаю до трёх. Раз. Два. Из-под двери высунулась маленькая, сложенная вчетверо бумажка. Штумпф наклонился и развернул. Карандашом, дрожащей рукой, было выведено: «Может, мы договоримся?» Штумпф фыркнул. Звук вышел таким, будто паровоз выпустил пар. — Нет, — отрезал он громко. — Ты травил офицеров.. Ты покойник. Пауза, затем из-под двери высунулась вторая записка. «А за коньяк?» Штумпф дёрнул ручку с такой силой, что чуть не вырвал её с мясом. — Тебя за эти преступления расстрелять мало, а ты хочешь откупиться одной бутылкой дешёвого пойла?! Из-за двери донёсся испуганный голос Франца: — Двумя, капитан! Двумя! — Я тебя, гад, достану оттуда! — Штумпф зло пнул дверь ногой. — Я стену разберу по кирпичику! — Я хотел пошутить!! — взвыл Франц. — Очень смешно, блять! — рявкнул капитан так, что где-то наверху, кажется, звякнула люстра. Пауза. Потом из-под двери выползла третья записка. Штумпф развернул её дрожащими от ярости руками. «Давайте так: вы меня не убиваете, а я не рассказываю штандартенфюреру о ваших журналах с обнаженными девушками и о коллекции эротических карт тоже ни слова!» Штумпф замер, его лицо и без того красное после душа, и чая с чабрецом, приобрело цвет спелого помидора. Глаза расширились до невозможности. Он открыл рот, но из него вырвалось только сиплое: — Заткнись. Из-за двери донёсся нервный смешок Франца, тут же оборвавшийся. — Заткнись, — повторил Штумпф, но уже тише. Он оглянулся — не слышит ли кто. Коридор был пуст. — Откуда ты... как ты... — Я случайно увидел, капитан! — затараторил Франц из-за двери. — Когда был в вашей комнате месяц назад! Я не специально! Они просто лежали под матрасом.. и... — Заткнись! — в третий раз рявкнул Штумпф, но теперь в его голосе звучала не только ярость, но и паника. — Если штандартенфюрер узнает... — Не узнает! — быстро сказал Франц. — Если мы договоримся! Вы меня не убиваете, я молчу про журналы! И про то, что вы на них смотрите! И про то, что вы сегодня в душе делали! Я всё слышал! Там стены тонкие! Штумпф протяжно застонал, как раненый зверь. Он прислонился лбом к двери и закрыл глаза. — Я тебя убью, — прошептал он. — Не сейчас. Потом. Но убью. — Значит, договорились? — с надеждой спросил Франц. Штумпф молчал наверное слишком долго. Потом развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо: — Две бутылки коньяка. Дорогого. Французского. Завтра утром чтобы стояли у меня на столе. И если ты хоть словом... хоть кому-нибудь... я тебя не убью. Я тебя скармливать буду Люциферу. По кусочку. На завтрак, обед и ужин. — Спасибо, капитан! — донеслось из-за двери. — Вы настоящий офицер! Благородный! Я ваш должник! — Заткнись, — в последний раз сказал Штумпф, скрываясь за поворотом коридора. В комнате Франца стало тихо, а потом послышался вздох облегчения и едва слышное бормотание: — Дорогой коньяк... это лучше, чем смерть. Он достал из-под кровати чемоданчик с деньгами и пересчитал купюры. На две бутылки хорошего коньяка хватит. Осталось ещё на синяки — приложить лёд и замазать пудрой, чтобы завтра прислуживать за рождественским ужином. Жизнь налаживалась.

***

Особняк Ланды. Библиотека. 18:00. Ланда сидел в кресле с книгой, но не читал, его пальцы теребили закладку-ленту. Он смотрел на огонь и думал. О том, что сегодня произошло, о том, как его собственное тело предало его и о том, что завтра уже Рождество. — Интересно, — негромко произнес он, глядя на пляшущие языки пламени в камине. — как быстро летит время. Он сделал глоток коньяка. Настоящего, не того, которым Франц пытался откупиться от Штумпфа. Ланда пока не знал о торге за журналы. Но он чувствовал — в доме что-то происходит, причем без его вмешательства.

***

Особняк Ланды. Вечер двадцать третьего декабря. 10:00 p.m. День медленно стекал в ночь, как расплавленный воск со свечи. Ужина не случилось — никто не хотел есть. Послеобеденный торт оставил после себя слишком довольно много неприятных воспоминаний. Ланда устроился в библиотеке с бутылкой кальвадоса¹. Пил он медленно, поглаживая Люцифера, который, простив хозяину сегодняшние странности, развалился у него на коленях. Мысли штандартенфюрера были заняты не столько произошедшим, сколько завтрашним днём. Рождественский сочельник. Надо будет как-то организовать этот цирк, чтобы никто никого не убил и желательно не траванул. Штумпф заперся в своей комнате с бутылкой коньяка — той самой, первой, которую он всё-таки забрал у Франца в качестве аванса. Он сидел за столом, крутил в руках золотые часы, подаренные Ландой и смотрел на фотографию в старой рамке. Там запечённа семья: мать, отец, он маленький, лет семи, с серьёзным лицом и огромными глазами. Эрих усмехнулся и сделал большой глоток алкоголя. Семья, если бы они знали, где он сейчас и чем занимается. Если бы они знали, что их «подарок» — отправка в военное училище в шестнадцать лет, потому что «так надо, потому что так выживешь, потому что мы не можем тебя прокормить» — привёл его сюда. В этот дом. К этому коту. К этим журналам, которые он прятал под матрасом, потому что больше прятать было некуда. Он вспомнил первую неделю в Париже. Молодой, только что получивший звание, переполненный ужасом и восторгом от того, что он теперь — часть «великой машины». И тот проклятый случай, о котором почти никто не знал. О котором он молился, чтобы никто никогда не узнал. Это было по-мальчишески, по-идиотски глупо. Он познакомился с девушкой в кафе, с француженкой. Она была ужасно красива, игриво смеялась и он, на один вечер, забыл, кто он и где. Она пригласила его к себе, он с превеликим удовольствием пошёл. А утром, когда он проснулся, её не было. Не было и его документов. Не было денег. Не было ничего, кроме паники и осознания, что он, офицер СС, только что переспал с неизвестно кем и лишился всего. Он нашёл её через три дня. С помощью людей Ланды, к которым пришлось обратиться, соврав про кражу документов у пьяного сослуживца. Девушка оказалась мелкой мошенницей, промышлявшей кражами у доверчивых военных. Её взяли. И он не знал, что с ней стало дальше. Его дело было закрыто. Но страх остался навсегда. Если бы кто-то узнал. Если бы в Гестапо докопались. Один звонок, одно письмо — и его бы не просто разжаловали. Его бы... он слышал, что делают с теми, кто оскверняет «прекрасную арийскую кровь» или мутит свою с «грязью». Это без шуток могло завершится кастрацией. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. — Эрих, — сказал он себе, — ты идиот. Ты всегда был идиотом и ты всегда будешь один. Он допил коньяк и лёг на кровать, не раздеваясь. Завтра Рождество. Значит надо будет улыбаться, прислуживать, делать вид, что всё в порядке. А потом снова прятаться.

***

Часом позже в гостевой комнате. Дитер сидел на кровати и смотрел на свои бинты. Он знал, что надо менять. Знал, что Ланда велел, даже приходил два раза. Но ни физических, ни моральных сил не было. В дверь негромко постучали. — Майор, — голос Ланды был тихим, но настойчивым. — Вы обработали ожоги? Дитер проигнорировал этот вопрос. Зря, ведь дверь уже открылась. Ланда стоял на пороге с медицинским подносом в руках. Он был без пиджака, в одной рубашке с расстёгнутым воротом и выглядел практически как обычный человек, если бы не пускал искры глазами. — Я так и знал, — вздохнул он, входя. — Давайте сюда ваше лицо. Дитер не двинулся с места. Ланда подошёл ближе, поставил поднос на тумбочку и сел рядом с ним на кровать. Дитер почувствовал грушевый алкогольный запах. — Вы можете делать это сами, — сказал Ланда, — но не будете. Потому что вам больно и вы устали. Я прав? Дитер кивнул, не поднимая глаз. — Тогда позвольте мне. Ланда протянул руку к его лицу, но Дитер дёрнулся и отвернулся. Тогда Ланда сделал то, чего Дитер никак не ожидал. Он легонько, почти игриво, шлёпнул его ладонью пониже спины. — Ай! — Дитер подскочил и уставился на него с возмущением. — Вы чего? — О, работает, — сказал Ланда с довольной улыбкой. — Вы перестали упираться. Теперь сидите смирно. Дитер открыл рот, чтобы возразить, но Ланда уже начал снимать старые бинты. Возражать как-то расхотелось, прикосновения были лёгкими и аккуратными. — Вот так, — бормотал Ланда, обрабатывая раны. — Вот так. Хорошо. Чисто. Уже заживает. Ещё пара дней и думаю, можно будет снимать повязки. Дитер молчал, ему было противно, что его уговаривают как малого ребёнка. Но было и что-то ещё, от чего хотелось закрыть глаза и просто сидеть так, чувствуя эти тёплые руки на своём лице. — Готово, — сказал Ланда, накладывая свежие бинты. — Спите. Завтра важный день. Он поднялся и направился к двери, а у порога обернулся. — И, майор... если вы не обработаете раны завтра, я снова приду и.. укушу. Договорились? Дитер фыркнул, будто он и не против, но в темноте Ланда блоаго не увидел, как он улыбнулся. — Спокойной ночи… Ланда. — Спокойной ночи, майор. Дверь закрылась, Дитер лёг, прислушиваясь к себе. Боль утихла. Страх отступил. Осталось только тепло там, куда коснулась чужая ладонь. — Идиот, — прошептал Хеллстром в подушку. Он закрыл глаза и провалился в забытьё без сновидений.

***

Все тот же особняк Ланды. Ночь с двадцать третьего декабря на двадцать четвертое. Разные комнаты. Люцифер, уставший от дневных событий, спал на своей подушке в библиотеке, свернувшись чёрным клубком. Иногда его уши дёргались — снилась, наверное, охота на капитана Штумпфа. Франц в своей каморке прикладывал к синякам лёд и составлял список покупок к завтрашнему ужину. Пункт ·Дорогой коньяк для капитана· — жирным шрифтом. Остальное — как-нибудь. Ланда сидел в кресле с книгой, но читал не особо внимательно. Он думал о Дитере. О том, как тот вздрагивал от любых прикосновений. О том, как расслаблялся, когда понимал, что ему не причинят вреда. О том, как странно приятно было за ним ухаживать. — Мда.., — сказал он тихо, чтобы Люцифер не услышал. — Кажется, я начинаю к нему привыкать. Кот повел ухом, но не проснулся. Эрих Штумпф лежал на кровати и смотрел в потолок так печально, будто завтра расстрел. Мысли о семье, о Париже, о журналах и о Франце с его шантажом крутились в голове бесконечной каруселью. Он думал о том, что завтра Рождество, а он снова один, как всегда. — Эрих, — прошептал капитан своё имя, а слышал он его из чьих то уст, и очень давно — Ты всегда заслуживал только это. Он закрыл глаза. Зная то что завтра наступит новый день, надо будет встать, надеть мундир, улыбнуться и делать вид, что всё в порядке.