«Zerstörer»

Особняк Ланды. Коридор второго этажа. 6:30 утра. Ланда вышел из комнаты Дитера с лёгкой улыбкой на губах. Кот спустя долгое время нашёл себе новую жертву — вернее, нового друга. Это означало, что Люцифер оставит его, Ланду, в покое хотя бы на пару ночей. Это точно подарок с небес, так как Лютик имел немало дурных привычек, одной из которых было разрывать одеяло и кусать торчащие ноги. Штандартенфюрер сделал несколько шагов по коридору и остановился у двери капитана Штумпфа. Странно, из-за двери не доносилось ни звука. Обычно капитан вставал в шесть, ровно, как лучшие швейцарские часы. Сейчас было половина седьмого. Ланда осторожно постучал. Никакого ответа не последовало. Он постучал громче, но никакой реакции по ту сторону двери. Блондин попробовал постучать ещё раз, настойчивее. — Капитан – вы живы? За дверью молчание, потом — глухой стон, больше похожий на предсмертный хрип мамонта. Ланда нахмурился и толкнул дверь, она была не заперта. Картина, открывшаяся его взору, заставила его замереть на пороге и тихо, но выразительно присвистнуть. Капитан Эрих Штумпф лежал на кровати в позе, которую можно было описать только как «раненая лань после встречи с особо голодным тигром». Одна нога расслабленно свисала с кровати, рука была закинута за голову, вторая прижимала подушку к лицу. Он к счастью был одет, но одежда напоминала мятую бумагу после упаковки посылки. Однако главное было не это. Главное было разбросано по комнате. Один сапог капитана, идеально начищенный вчера, висел на люстре. Второй одиноко лежал на подоконнике, свесив язык-шнурок наружу. Китель валялся на полу, фуражка — на комоде, но задом наперёд. Пустые бутылки выстроились в ряд на столе, как почётный караул: коньяк, шнапс, ликёр, снова коньяк, ром. — О, — протянул Ланда, входя и аккуратно перешагивая через китель. — Капитан, вы устроили здесь филиал версальского кабака. Штумпф застонал громче и попытался спрятаться под подушку с головой. — Уйдите, — прохрипел он голосом, который больше напоминал карканье вороны. — Дайте мне умереть. Я умер. Меня нет. — Вы есть, — возразил Ланда, присаживаясь на край стола, ибо стул самым таинственным образом исчез, предварительно отодвигая с него ряд пустых бутылок. — И, судя по количеству опустошённых ёмкостей, вы вчера отмечали что-то грандиозное. Помолвку? Развод? — Я отмечал, что я идиот, — простонал Штумпф, высовывая из-под подушки помятое лицо с красными глазами. — Что жизнь — сплошная боль, что ваш повар — исчадие ада. И что мой отец... Он замолчал, потому что голова, кажется, решила расколоться прямо сейчас. Ланда поднялся, подошёл к окну, снял сапог с подоконника и поставил его ровно. Потом, с помощью стула, так как не все тут подобны жирафу, добрался до люстры и снял второй. — Держите, — сказал он, бросая сапоги к кровати. — Приведите себя в порядок. Через час завтрак. Франц обещал омлет и я так понимаю вам стоит попить много воды. — Я не доживу до завтрака, — заявил Штумпф, зарываясь лицом в подушку. — Доживёте, — твёрдо сказал Ланда. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — И, капитан... Если вам нужно с кем-то поговорить, моя дверь открыта, даже в пять утра. Штумпф приоткрыл один глаз и посмотрел на него с благодарностью, хотя его убивало глубочайшее похмелье. — Спасибо, герр штандартенфюрер. — Не за что. Вставайте, как сможете. Чай с мёдом и лимоном творит чудеса. Дверь тихо закрылась, Штумпф остался один. Он посмотрел на аккуратно поставленные сапоги, на пустые бутылки, на свои дрожащие руки и застонал снова. — Я больше никогда не буду пить, — пообещал он пустоте. — Никогда. Пустота, как опытный циник, не поверила.

***

Гостиная, 7:00 утра. Внизу, в гостиной, кипела работа. Вернее, кипела она только в исполнении одного человека. Второй только наблюдал. Грета, посудомойка — молодая девушка лет двадцати с веснушками и копной мелких каштановых кудрей, которые она тщетно пыталась спрятать под чепец, — стояла на стремянке и вешала на ёлку игрушки. Ёлка была роскошная, настоящая, под самый потолок. Грета самозабвенно украшала её, напевая под нос какой-то французский мотивчик и время от времени поправляла сбившуюся юбку. Внизу, у камина, стоял Герман, дворецкий. Ему было под шестьдесят, седой, сухой, с лицом, выражавшим такое глубочайшее презрение ко всему живому, будто он лично знал Господа Бога и был о Нём крайне невысокого мнения. Каждое движение Греты он сопровождал взглядом, полным такого немого осуждения, будто она не ёлку украшала, а грязные носки на неё вешала. Вперемешку со своим нижним бельём. — Герман, — крикнула Грета сверху, — а шар на верхушку какой? Золотой или красный? Герман в ответ недовольно поднял глаза вверх, то ли к Грете, то ли спрашивая Всевышнего, за что именно ему такая «радость». — Дура. Этот шар называется «Weihnachtsbaumspitze». И мне всё равно, — ответил дворецкий совершенно не вежливо. — Вешайте что хотите. Ёлка всё равно простоит недолго. — Почему? — удивилась Грета. — Потому что в этом доме ничего хорошего не длится долго, — философски заметил он. Грета вздохнула и продолжила украшать. Потом, собравшись с духом, спустилась с лестницы и подошла к нему. — Герман, — начала она робко, — можно я сегодня вечером уйду пораньше? На два часа всего? К жениху. Мы помолвлены, а он приехал всего на пару дней. Мы не виделись два месяца. Герман посмотрел на неё так, будто она попросилась в публичный дом. Его бровь стремительно поползла вверх. — Жених, — повторил он так, словно вспоминал о «холере». — Хочешь уйти пораньше вечером? — Да, — закивала Грета. — Пожалуйста. Я всё сделаю, уберу, помою, только... — Я против, — отрезал Герман. — Но я могу спросить штандартенфюрера. Услышал это Грета просияла. — Я знаю, что штандартенфюрер, возможно, вас отпустит, — продолжил Герман, глядя ей прямо в глаза. — Но спрашивать я всё равно не буду. Улыбка Греты тут же погасла, как свеча на ветру. — Что? Но почему? — Потому что я так решил, — Герман развернулся и направился к выходу из гостиной, но на пороге остановился и добавил через плечо: — И потому что ваш жених, скорее всего, не стоит того, чтобы из-за него нарушать режим. Все мужчины — подлецы. Он не оглядываясь вышел. Грета осталась стоять посреди гостиной с ёлочным шариком в руках и глубочайшей обидой на лице и молодом сердце. Она недовольно прошипела: — Vieux schnock, c'est exactement ce que je vois en toi¹.. Гостевая комната. 8:15 утра. Хеллстром сладко спал не думая не о чем. Люцифер, выполнив свою ночную миссию по завоеванию нового человека, теперь лежал у Дитера на груди, свернувшись идеальным чёрным клубком. Его урчание напоминало работу маленького, но очень довольного трактора. Время от времени он открывал один глаз, проверял, дышит ли его новая собственность и убедившись, что всё в порядке, снова проваливался в кошачьи грёзы. Дитер, сам того не замечая, прижимал к себе кота здоровой рукой. Во сне он впервые за долгое время улыбался. Проснулся он от того, что Люцифер решил сменить дислокацию и перебрался с груди на подушку, ткнувшись мокрым носом ему в ухо. Майор вздрогнул, открыл глаза и увидел перед собой два зелёных глаза размером с блюдце. — Ты опять? — хрипло спросил он. Кот величественно взглянул на него и ткнулся носом ещё раз. Дитер хмыкнул и повинуясь какому-то странному импульсу, погладил его по голове. Люцифер заурчал громче, выгнул спину и вдруг начал топтаться на подушке, перебирая лапами и выпуская когти прямо в наволочку. — Это ещё что? — удивился Дитер. — Молочный шаг, — раздалось от двери. Дитер дёрнулся и чуть не скинул кота. На пороге стоял Ланда с подносом в руках. Он был уже одет, свеж и кажется, чертовски доволен жизнью. — Простите, что без стука, — сказал он, входя. — Но дверь была не заперта, а зрелище того стоило. Вы же у нас гроза Гестапо. Как Лютик, он вас не обижал? — Заткнитесь, — буркнул Дитер, но беззлобно. Он сел на кровати, стараясь не потревожить Люцифера, который, почуяв хозяина, уже переключил внимание на него и теперь тёрся о его ноги. — Что это? — Завтрак, — Ланда поставил поднос на тумбочку. — Кофе, круассаны, абрикосовый джем. И для Люцифера — немного печени, иначе он спать не даст. Кот, услышав заветное слово, спрыгнул с кровати и принялся тереться о ноги Ланды с утроенной силой. — Предатель, — наигранно сказал Дитер, наблюдая за этой сценой. — Ещё час назад он меня любил. — Кошачья любовь — понятие растяжимое, — умно заметил Ланда, ставя перед котом мисочку. — Особенно когда речь идёт о еде. Дитер взял чашку кофе, сделал глоток и блаженно прикрыл глаза. — Хорошо, — неожиданно для себя сказал он. — У вас хорошо. Тепло. И кот... кусучий, но приятный. Ланда очаровательно улыбнулся. — Рад, что вы это признаёте. А теперь завтракайте и спускайтесь вниз. У нас сегодня Рождественский сочельник, и Франц уже полчаса терроризирует меня вопросами о меню. Он вышел, оставив Дитера наедине с кофе, круассанами и котом, который, нажравшись накушавшись печени, уже снова лез на кровать. Кухня. 9:00 утра. Ланда спустился на кухню и застал Франца в состоянии, близком к истерике. Повар метался между плитой и столом, размахивая поварёшкой, как дирижёр палочкой. Синяки под глазами приобрели уже фиолетово-жёлтый оттенок, придавая ему сходство с экзотическим попугаем. — Герр штандартенфюрер! — воскликнул он, увидев Ланду. — Слава богу! Я должен знать! Гусь или утка? Красное вино или белое? Десерт — тот торт или новый? Я сойду с ума! — Вы уже сошли, Франц, — спокойно ответил Ланда, присаживаясь на стул со спинкой у кухонного островка. — После вчерашнего торта это очевидно. Франц побледнел под синяками. — Я… я могу объяснить… — Не нужно, — перебил Ланда. — Капитан Штумпф уже объяснил мне всё, что считал нужным. Включая две бутылки коньяка, которые вы ему задолжали. И журналы. — Он сделал паузу и пристально посмотрел на повара. — Про журналы я, кстати, не знал. Интересненько.. Франц сглотнул, чувствуя что пахнет жареным и это не омлет. — Я... я никому не скажу. Честное слово. — Верю, — кивнул Ланда. — если скажете, я скормлю вас Люциферу, по кусочкам. Так, — Ланда взял со стола список ингредиентов. — Гусь. Определённо гусь. Утка слишком мелкая, нас четверо, плюс кот, который тоже захочет. Красное вино — бордо, то самое, что любит майор. Белое — для рыбы, если вы её приготовите. Десерт... — он посмотрел на Франца долгим взглядом. — Десерт вы сделаете новый. Без трав. Обычный рождественский штрудель. Яблочный, с апельсиновыми цукатами и корицей. — Сделаю, — выдохнул Франц. — Всё сделаю. А... а майор? Ему мясо с кровью, как он просил? — Да. И устрицы, если успеете достать. — Успею, — закивал Франц. — У меня есть знакомый в деревне, он привозит морепродукты по четвергам. Сегодня четверг. — Тогда решено. — Ланда неспешно поднялся. — И Франц... Чтобы сегодня никаких сюрпризов. Никаких трав, просто хороший ужин. Иначе... — Иначе Люцифер, — закончил Франц мрачно. — Я понял. Ланда вышел, оставив повара наедине с гусём и своими страхами.

***

Коридор. 9:30. Ланда направлялся обратно в библиотеку, когда услышал всхлипывания из гостиной. Он заглянул — Грета, посудомойка, сидела на корточках у ёлки и вытирала глаза фартуком. — Что случилось, моя золотая? — спросил он, входя. Грета тут же вскочила, вытирая слёзы. — Ничего, герр штандартенфюрер. Просто... Рождество. Я просилась к жениху сегодня вечером, а Герман сказал, что не спросит вас, хотя знает, что вы бы отпустили. — Она шмыгнула носом. — Я просто хотела увидеть его. Мы два месяца не виделись. — О, не берите в голову, Герман старый дурак, — сказал он успокаивающе. — Конечно идите к жениху. Лучше даже сейчас. Вернётесь к ужину, если опоздаете — ничего страшного, Франц справится сам. Грета подняла на него сияющие глаза. — Правда? — Правда. Вы можете идти, я вас отпускаю. Грета, забыв про слёзы, убежала, чуть не сбив с ног Германа, который как раз появился в дверях, как громовая туча. — Герр штандартенфюрер, — начал дворецкий тоном злой феи, — я считаю, что это нарушение режима... — Герман, — перебил Ланда, выразительно сверля того взглядом, — вы уволены. Дворецкий аж замер, не веря своему слуху. — Что? — Я не понятно излагаю мысль? Вы уволены. Соберите вещи и покиньте дом в течение часа. Мне не нужны люди, которые мучают моих сотрудников лишь из принципа. Герман открыл рот, закрыл, вновь открыл, но ничего не сказал. Развернулся и гордо ушёл. Ланда остался один в гостиной, глядя на ёлку, украшенную с любовью, но немного однотипно. Грета не успела украсить верхушку, но кто станет сердится на неё?