«Zerstörer»

Второй этаж, комната Штумпфа. 6:07 p.m. Чудо свершилось – капитан не просто разлепил веки – он воскрес из пепла похмелья. Пересилив себя, он заставил тело подчиниться: ледяные струи, хлеставшие по коже, вернули его в реальность. Литр минеральной воды, (он выпил ровно половину), но в масштабах его состояния это было равно Ниагарскому водопаду и тарелка овсянки, оставленная предусмотрительным Францем. Повар, без сомнения, дорожил своей жизнью больше, чем капитан своей гордостью вчера. Мундир лёг на плечи как влитой – даже без посторонней помощи. Зеркало отразило бледный, помятый, но несомненно живой оригинал. Глаза капитана напоминали два потухших вулкана в обрамлении пепельных теней, но форма сидела безупречно, начищенные сапоги само собой блестели, а фуражка венчала эту картину возрождения ровно, как корона монарха. — Я переживу это Рождество. — Голос прохрипел, царапая горло. — Я переживу всё. Отражение взирало на него со скепсисом, но благоразумно молчало, не желая новой схватки. Штумпф вышел в коридор, его поглотил сумрак второго этажа. В доме витал навязчивый дух хвои – сквозь похмельный туман пробивалось смутное воспоминание о ночном падении ёлки, причиной которому был лишь один пушистый диверсант. Из гостиной доносились приглушённые голоса Ланды и Хельстрома, перемежаемые сытым, урчащим аккомпанементом. Мир, пусть и шаткий, всё ещё существовал. Но у дверей малой гостиной реальность начала крошится. Оттуда донёсся звук – не то всхлип, не то предсмертный скрип, не то скрип старого паркета. Штумпф замер, внимательно слушая. Звук повторился, к нему примешалось подозрительное поскрипывание, а затем что-то или кто-то рухнул с оглушительным грохотом. На этот раз – не ёлка. Капитан рванул на звук, забыв о пульсирующей боли в висках.

***

Малая гостиная. 6:12 p.m. То, что предстало взору капитана, заставило его замереть на пороге, превратив головную боль в далёкое, несущественное воспоминание. Грета, посудомойка с глазами цвета северного неба, висела на мишуре. Фраза звучала бы комично, будь это сцена из фарса, но Штумпфу было не до смеха. Она, словно безутешная фея, решила преобразить маленькую ёлочку в гостиной. Взобравшись на шаткий стул без спинки и подняв над головой гирлянду мишуры, она в какой-то миг потеряла опору – то ли мир качнулся перед глазами, залитыми слезами, то ли нервы, натянутые как струны, лопнули. Она благо не упала. В отчаянном рефлексе пальцы вцепились в мишуру, та натянулась струной, выдержала, но теперь Грета висела в воздухе, как диковинная, нелепая рождественская игрушка, судорожно перебирая ногами в поисках спасения. Мишура была закреплена на металлическом крюке в потолке. Всего один миг – и мишура сдалась. С тихим, обречённым шорохом «тррр» она порвалась и Грета камнем рухнула вниз, в ворох ёлочных игрушек из папье-маше, которые, к счастью, встретили её не звоном, а глухим, безопасным стуком. Грохот получился знатным. Штумпф влетел в комнату в ту самую секунду, когда Грета, сидящая на полу в руинах своего замысла, разрыдалась в голос – навзрыд, по-детски безутешно и страшно. — Что.. — начал он и осекся. Она подняла на него лицо, по которому слёзы проложили мокрые, блестящие тропы. Рыжеватые кудри выбились из-под чепца, веснушки на бледных щеках проступили особенно ярко, а нос предательски распух. Она была похожа на маленькую, затравленную девочку, заблудившуюся в огромном, враждебном мире, коей на самом деле и являлась. — Я… я не хотела… — всхлипы перемежались судорожными вздохами. — Я хотела украсить… а оно… а он… а всё не так... Штумпф стоял, беспомощно глядя на неё. Его учили брать «языков», вести допросы ну или в крайнем случае, нажимать на спусковой крючок. Искусство утешать плачущих девушек не входило в программу офицерской подготовки. Но что-то внутри – глубоко, там, где под мундиром и выдержкой ещё теплилась душа – дрогнуло и оттаяло. Он медленно, переступая через разбросанные игрушки, приблизился. Опустился на корточки рядом, помолчал немного, собирая в кулак остатки эмпатии. — Вставайте. Пол холодный. Грета посмотрела на него сквозь мокрую пелену. — Я не могу.. Ноги не держат. Штумпф вздохнул. Глубоко и обречённо. А затем, удивляя себя самого, протянул руку и бережно помог ей подняться. Усадил на диван, сел рядом. Из кармана кителя появился белоснежный офицерский платок – безупречный квадрат на фоне этого маленького хаоса. Он молча сунул его ей в руки. — Вытритесь. Грета послушно промокнула слёзы, шумно высморкалась, на что Штумпф едва заметно поморщился, но смолчал и уставилась на него покрасневшими, опухшими глазами. — Меня никто не любит, — выдохнула она трагически, словно подводя черту под всей своей жизнью. — Жених обманул… Герман он старый, но он был… Меня выгонят. Я останусь совсем одна. Штумпф молчал, слова утешения застревали в горле, не в силах пробиться сквозь корку многолетнего одиночества. — У меня тоже никого нет, — сорвалось с губ неожиданно, хрипло, но честно. Контроль, ослабленный пережитым утром, дал сбой. Грета перестала всхлипывать, уставившись на него с искренним изумлением. — У вас? Но вы же офицер. Красивый. Важный… У вас, наверное… — Нет. — перебил он жёстче, чем следовало. — Никого. Родители… не важно. Друзей нет. Женщины, — он махнул рукой, обрывая пустую тему. — не сложилось. Только служба. Грета смотрела на него, и в её глазах слёзы медленно сменялись чем-то тёплым и удивлённым — сочувствием. — Мы с вами одинаковые, — прошептала она. — Вам не кажется? Штумпф коротко хмыкнул. — Похоже на то. Они сидели молча, затем Грета шмыгнула носом и виновато улыбнулась. — Спасибо... что не накричали. И за платок. — Платок можете оставить, — кивнул Штумпф. — У меня есть запасные. — Пойдёмте. — Штумпф поднялся и подал ей руку. — Франц, наверное, уже ждёт с ужином. Нужно помочь накрыть. А с этим... — он обвёл взглядом разгромленную ёлку, — разберёмся потом. Грета кивнула и встала опираясь на его руку. Но кажется Штумпф так и не понял, что девушка солгала и вовсе не мишуру хотела повесить.