«Zerstörer»

Спальня штандартенфюрера. 12:08 a.m. Тяжелая створка двери спальни с приглушенным стуком встала на место, отсекая Ланду от внешнего мира. Он прислонился к ней спиной, вдавливая лопатки в прохладное дерево, и позволил себе эту минуту тоскливой слабости. В его безупречном, вычищенном до стерильности особняке завелась зараза. Три идиота. Нет, четыре, если учитывать этого пушистого демона Люцифера, но кота Ланда мысленно вычеркивал из списка. Люцифер действовал осознанно, руководствуясь древними кошачьими инстинктами хаоса и обжорства, и назвать любимого котика идиотом у Ланды просто не поворачивался язык. Эрих Штумпф. Эталонный адъютант, выточенный из цельного куска долга и стали, ходячий механизм для беспрекословного исполнения приказов — и надо же было этому механизму именно сейчас, под Рождество, дать сбой и превратиться в живого, трепетного человека. Влюбился. А Грета… этот объект его томных воздыханий был ходячей проблемой. Той самой, о которой знали только двое — сам Ланда и она. Спасённая в последнюю, отчаянную секунду тёткой, которая только увидев эсэсовцев выбросилась в окно (первый этаж частного дома — это не суицид, а спецоперация по отвлечению внимания и собственного спасения), но успевшая толкнуть племянницу в руки врага. Ланда тогда, сам не понимая мотивов, не убил её. Наверное, из-за взгляда. Как можно поставить к стене такого ребенка, с круглыми от ужаса глазами, с расширенными зрачками, в которых плескалась самая темная ночь. Девочка дрожала тогда, как чахлый осиновый лист на пронизывающем ветру. Теперь этот лист превратился в молодую девушку. Она моет посуду на его кухне, красит свои предательски рыжие волосы хной в цвет пожарного гидранта и, кажется, искренне полагает, что детей приносит добрый аист из Парижа. А капитан Штумпф, этот железный дровосек, смотрит на неё так, будто она — разгадка всех тайн мироздания и смысл его никчемной жизни. Ланда устало вздохнул, прошел к телефону и опустился в кресло. Если капитан решит жениться — правда всплывет наружу, жирная и неотвратимая, как пятно на мундире. Штумпфа разжалуют, сошлют в штрафную часть или чего похуже. Грету — тем более, когда поймут что её не просто удочерила иудейка. Этого нельзя было допустить. Чисто из эстетических соображений. План зрел в его голове, довольно-таки симметричный. Во-первых, отвадить капитана, пока его преданность не завела его слишком далеко. Во-вторых… призвать призрака. Хьюго Штиглиц. Тот самый, чей затравленный, но полный решимости взгляд до сих пор иногда мерещился Дитеру в углах комнат. Хьюго был жив и, по слухам, все еще охотился. Стоит Хьюго объявиться, и Дитер, верный своей паранойе, уедет сам, бросив всё, чтобы выследить мстителя. Ланда набрал номер, и его пальцы сами собой приняли идеальное положение на трубке. — С Рождеством, группенфюрер Мюллер, — проворковал он в трубку своим самым мурлыеающим, обволакивающим голосом. — Как ваше драгоценное здоровье? Как служба, надеюсь, не слишком утомляет? — Ланда, — раздался сухой, лающий, как у цепного пса, голос шефа Гестапо. — Чего вам? — Я просто хотел поздравить с праздником лично. — Ланда улыбнулся в трубку, зная, что на том конце провода эту улыбку чувствуют. — И заодно напомнить, что у вас в Париже простаивает ценный, просто уникальный сотрудник. Майор Хельстром. Засиделся у меня в гостях, бедняга, места себе не находит, скучает по работе, по тонкому запаху типографской краски в досье. — Хельстром? — Мюллер хмыкнул, словно вспоминая, кто это. — А, тот, который в кислоте по шею. Докладывали. Думаете, ему пора возвращаться в строй? — Думаю, он уже на низком старте. — Ланда позволил себе лёгкую, доверительную нотку. — Такое рвение, такое усердие во взгляде… Просто сердце кровью обливается смотреть. Я бы и рад оставить его подольше, украсить свой досуг, но совесть не позволяет. — Совесть, — как редкий, забавный экспонат, повторил Мюллер. — У вас, Ланда, совесть? Однако чудеса в решете. Ладно, раз он так рвется в бой, завтра утром за ним приедут. Пусть собирает манатки. — Буду премного, просто несказанно благодарен, группенфюрер. Счастливейшего Рождества. — И вам не кашлять. Ланда аккуратно положил трубку на рычаг и довольно потер руки. Завтра утром Дитер уедет. Скажем — срочный вызов, важнейшее дело, сам Мюллер скрежещет зубами от нетерпения. Обидится? Возможно. Даже наверняка. Но это не смертельно. А с капитаном предстоял отдельный, тонкий разговор. Он поднялся, поправил идеально сидящий темно-синий свитер и направился в гостиную, откуда уже доносились приглушенные голоса и смех Греты.

***

Дитер спустился вниз, закутанный в пушистое, невесомое облако хозяйского халата (на спине, как клеймо, красовалась вышивка «H.L.» — собственность, которую он нагло присвоил), с мокрыми, уложенными назад волосами и до отвращения довольным выражением лица. В гостиной уже собралась компания. Капитан Штумпф, с перевязанной рукой и загипсованный до самого локтя, напоминал ветерана неудачной и скоротечной войны с особо агрессивным котом. Он сидел с каменным лицом, но в глазах плескалось что-то подозрительно похожее на нежность. Грета, пристроившаяся рядом, держала в руках потрепанный журнал и щебетала без умолку. — …а моя тетя, царствие ей небесное, всегда говорила: Козероги — они как кремни, упрямые до ужаса, но если уж полюбят, то навеки. А вы, герр капитан, кто по знаку? Штумпф, чье представление о звездах ограничивалось навигационными картами Люфтваффе, растерянно моргнул, пытаясь переварить вопрос. — Я… не имею сведений. Дата моего рождения – десятое января. — О! — Грета всплеснула руками, едва не выронив журнал. — Чистый Козерог! Я же говорила! Надёжный, как сейф, серьёзный, ответственность зашкаливает… — Что ещё расскажете? — раздался насмешливый голос от двери. Все разом обернулись. Ланда стоял в проеме, опершись плечом о косяк, и с ленивым, изучающим интересом наблюдал за этой пасторальной сценой. — Вы, герр штандартенфюрер? — Грета просияла, как начищенный самовар. — Когда у вас личный день рождения? — Четвёртое октября. — О-о-о! — выдохнула Грета с придыханием. — Весы! Это же абсолютный вы! Дипломатичный, как министр, умный, ценитель красоты и гармонии, правда, иногда немножечко колеблетесь. Ну, когда выбор сложный. Ланда усмехнулся, холодно и очаровательно. — Колеблюсь? Я? Забавная концепция. — А вы, герр майор? — Грета, как торпеда, развернулась к Дитеру. — Ваша дата? Хеллстром, чувствуя себя героем дешевого балагана, нехотя буркнул: — Четвёртое января. — Тоже Козерог! — Грета захлопала в ладоши, искренне радуясь вселенской закономерности. — Как и герр капитан! Это значит, вы оба… — Можно не продолжать, — оборвал её Дитер, чувствуя, как дергается глаз. — Я в эту цыганщину не верю. Звездам плевать, кто и когда родился. — Почему сразу цыганщина? — обиженно надула губы Грета. — Это астрология! Древнейшие знания! Звёзды напрямую влияют на судьбу! — Звёзды — это раскалённые газовые шары, — отрезал Дитер тоном, не терпящим возражений. — Громадные термоядерные реакторы. Им плевать на мою судьбу так же, как мне — на их мнение. Грета обиженно замолчала, но продолжила с удвоенной скоростью листать журнал, шелестя страницами. — А вот тут ещё написано, — не унималась она, ткнув пальцем в страницу. — Что Козероги внешне — кремень и холод, но в душе — невероятно ранимые и чувствительные. И ещё... — Она прыснула в кулак, заливаясь краской. — Ой, мамочки, тут вообще такое... — Что там? — насторожился Штумпф, чувствуя подвох. — Ну… — Грета покраснела до корней волос. — Характеристика интимная... Что в постели они... ну, очень страстные натуры, но им необходимо доверять своему партнёру. А иначе никакого удовольствия. Дитер фыркнул, как рассерженный кот. — Чушь собачья. Полнейший абсурд. — А почему сразу чушь? — вмешался Ланда, с грацией усаживаясь в кресло и принимая из ниоткуда появившегося на коленях Люцифера. — Лично я, как типичные Весы, полностью и безоговорочно согласен с характеристикой. Я дипломатичен, обожаю красоту и — да, грешен — иногда колеблюсь. Например, сейчас я мучительно колеблюсь между тем, чтобы наслаждаться вашим обществом, или пойти проверить, не спер ли Франц фамильное столовое серебро, пока мы тут обсуждаем звездные постельные скандалы. — Он никуда не денется, — махнула рукой Грета с видом эксперта. — Франц — Водолей. Они жутко эмоциональные, но если их не трогать, то преданные, как собаки. А вы его уже достаточно потрогали своей вечной подозрительностью. Дитер закатил глаза к потолку, мысленно воззвав к тем самым равнодушным газовым шарам. — Господи Иисусе, за что? Я пережил войну, погони, перестрелки — и теперь должен выслушивать лекцию о том, как звезды влияют на мою потенцию?! — А что не так с вашей потенцией? — полюбопытствовал Ланда, приподняв одну бровь. В его голосе звучало елейное, ядовитое лукавство. Дитер поперхнулся воздухом и закашлялся. Штумпф хмыкнул — коротко, сдавленно. Грета захихикала, прикрывая рот ладошкой. Люцифер, мгновенно оценив смену атмосферы с интеллектуальной на истеричную, спрыгнул с колен хозяина и деловито потопал к Дитеру — выбивать свою законную порцию внимания и, возможно, стресса. — Отвали, — буркнул Дитер беззлобно, но послушно запустил пальцы в густую шерсть. — Знаете, — Ланда поднял свой бокал с дымящимся глинтвейном, и янтарная жидкость плеснулась о стенки. — Я предлагаю тост. За наступающий год. За то, чтобы в новом году каждый из нас получил то, что ему жизненно необходимо. Штумпфу — чтобы его козерожья, монументальная преданность обрела, наконец, объект, достойный такой жертвенности. Грете — чтобы звёзды не врали (она в них верит), и её сказочный жених всё-таки материализовался из новогоднего тумана. Дитеру... — он сделал эффектную паузу, смакуя момент, — чтобы он прекратил отрицать очевидное и, наконец, принял как факт: даже раскалённые газовые шары иногда знают о нас больше, чем майоры Гестапо о своих сослуживцах. — А себе? — спросила Грета, завороженно глядя на него. — А себе, — Ланда чуть склонил голову, и его взгляд, тяжелый и вязкий, как патока, остановился на Дитере. — Себе я желаю, чтобы этот дом, такое уютное и теплое гнездышко, не опустел слишком уж быстро. Чтобы было с кем пить глинтвейн и спорить о звездах. Дитер встретил этот взгляд и вдруг, совершенно некстати, почувствовал, как в груди что-то неприятно и сладко ёкнуло. Что-то, чему он, при всём своем скептицизме, не мог подобрать рационального названия. — За Рождество, — сказал он тихо, почти севшим голосом, и поднял бокал. Пальцы чуть дрожали. — За Рождество, — отозвались все трое. Люцифер, удобно устроившийся на коленях у Дитера, согласно и требовательно мявкнул, требуя внимания.