«Zerstörer»

Гостевая комната. 3:31 p.m. Дитер сидел на краю заправленной кровати, вцепившись обветренными пальцами в край матраса, и с такой всепоглощающей, выматывающей душу печалью смотрел на раскрытую пасть пустого чемодана, словно в ней разверзлась бездна. Вещи, его нехитрые пожитки, были беспорядочно разбросаны по комнате, словно после обыска: измятый мундир с вырезанной частью (теперь уже — какая разница?), скомканная повседневная одежда, пузырьки с лекарствами. Дитер не собирался, просто физически не мог заставить свои руки сложить эту картину поражения. Это значило бы признать очевидное. В голове, словно заезженная до скрежета пластинка, с навязчивой монотонностью крутилась одна и та же фраза: «Он меня выгоняет». Мысли, тяжелые и вязкие, как мёд, перетекали одна в другую. «Ланда. Сука. Выгоняет. Холодный, расчетливый ублюдок решил избавиться от обузы. Дрянь такая!» Дитер со злостью схватил со стула свитер, скомкал его и швырнул в чемодан. Прикрылся Мюллером, сослался на приказы, а сам, небось, потирает руки в этой своей проклятой библиотеке. Радуется: наконец-то этот обожженный псих, это напоминание о его «благородстве», уберется из его идеального дома. Обида — разъедала его изнутри, так же неумолимо, как та самая кислота когда-то разъела его лицо. Только теперь кислоту плеснули не на кожу, а прямо в душу, оставив такую же уродливую, кровоточащую рану. Воспоминание пришло некстати, яркой вспышкой, от которой защипало в глазах. Вот Ланда, склонившись над ним, невесомо гладит по голове, шепчет что-то успокаивающее. Вот он сосредоточенно меняет ему бинты. А вот — короткое, обжигающее прикосновение губ чуть выше обожженной кожи, перед тем как отправить его на верную смерть — откапывать этого придурка Штумпфа. И его тоскливый взгляд сегодня в гостиной. Дитер горько усмехнулся своим мыслям. «Притворство. Всё это было гребанным притворством. Он же Мориарти, чёртов гений манипуляции. Я сам это понял, сам ему об этом в лицо.. думал. И что теперь? Удивляюсь, что меня, как дурака, обласкали, использовали и выбросили?» Сила этой обиды была чем-то новым, доселе неизведанным. Она накрывала с головой, лишая воздуха. Это было похоже на измену любимой женщины. Той самой, единственной, которой у него никогда не было. На предательство самого близкого друга. Друга у него тоже, по сути, никогда не водилось. Стоп. Словно кто-то щелкнул выключателем внутри. Мысли замерли, оборвав свой бешеный бег. Дитер медленно, очень медленно повернул голову к тумбочке. Там, на полированной деревянной поверхности, лежал его потрепанный блокнот в мягкой кожаной обложке. Николас Альт. Ник. Образ всплыл в памяти мгновенно, яркий и тёплый, как лучик солнца, пробившийся сквозь тучи. Школа. Потрескавшаяся краска на партах, учителя-исчадье Ада, плохо вымытый пол, гадюшник короче говоря. И Ник. Глупенький, но в самом лучшем, светлом смысле этого слова. Вечно лохматый, с карими глазами, в которых плескалось неподдельное веселье, и волнистыми, блондинистыми волосами такого уютного, теплого оттенка. Он всегда, абсолютно всегда совал Дитеру свои бутерброды — с ливерной колбасой или дешевым сыром, потому что у Дитера вечно не было ни гроша. Он искренне смеялся над его мрачными шутками, не кривя душой. И он никогда — Дитер только сейчас осознал это с пронзительной ясностью — никогда его не боялся. Даже позже, когда Дитер уже щеголял в черной форме Гестапо, Ник писал ему с фронта письма. Простые, немного корявые, (все таки переученная левша), дурацкие даже. О том, как смешно храпит его сослуживец, о том, какие криворукие варят кашу в Вермахте, как он скучает по старым добрым временам, когда они вместе курили за школой, прячась от надзирателей. Дитер, циничный и недоверчивый, привыкший держать всех на расстоянии выстрела, для Ника сделал исключение, даже не заметив этого. Ник был его личным, единственным тёплым пятном в этой промозглой, чёрно-белой реальности. А потом воспоминание ударило под дых. Ник ведь звонил ему за день до того самого кошмара, до кислоты. Дитер тогда был занят, раздражен, буркнул в трубку «перезвоню» и бросил её. И не перезвонил. Может, стоит позвонить сейчас? Голос Ника — единственное лекарство, которое может притупить эту разъедающую боль предательства. Дитер покосился на дверь. Ланда, этот демон в обличье штандартенфюрера, наверняка торчит в своей библиотеке, в компании книг и этого наглого кота. Телефон в доме один. Надо просить разрешения. Собрав остатки воли в кулак, Дитер поднялся и, приказав себе не думать о зеленоглазом предателе, вышел из комнаты. Библиотека 3:45 p.m. Ланда сидел в своём любимом кожаном кресле с книгой в руках. В мягком свете настольной лампы он выглядел безмятежным. Почти. Дитер, знавший его лучше, чем кто-либо, готов был поклясться, что тот не читает. Взгляд его был устремлен в страницы, но видел он что-то своё, далёкое и, судя по напряженной складке у губ, не слишком радостное. Люцифер, пушистый демон, свернувшийся клубком у хозяина на коленях, довольно жмурился. — Можно? — Голос Дитера прозвучал хрипло и глухо. Ланда поднял голову. В его глазах, усталых и глубоких, как омут, мелькнуло что-то, похожее на теплоту. Или Дитеру опять показалось? — Конечно. — Голос Ланды был мягок, как и всегда. — Что-то случилось? — Мне нужно позвонить. — Дитер замялся в дверях, чувствуя себя мальчишкой, пришедшим просить конфету. — Старому знакомому. Можно? Ланда коротко кивнул, изящным жестом указав на телефонный столик в углу. — Звоните. И вот, — он протянул тяжелую телефонную книгу в потрепанном переплете, — возможно, пригодится. Дитер молча взял книгу, опустился на стул у стола и достал свой блокнот. Номер Ника, когда-то давно записанный карандашом на последней странице, почти стерся, но разобрать было можно. Он набрал номер, слушая длинные гудки, и вдруг вздрогнул, когда в трубке раздался бодрый, до боли знакомый голос: — Альт слушает! Дитер невольно улыбнулся одними уголками губ. Ник. Его Ник. Он всегда говорил так, будто только что проснулся после лучшего сна в своей жизни и уже невероятно рад этому факту. — Ник, — выдохнул Дитер, чувствуя, как от одного этого имени отпускает спазм в груди. — Это я. Короткая пауза, а затем в трубке раздался такой радостный вопль, что Дитеру пришлось отодвинуть её от уха. — Ey du Fotze, alles klar?¹ — Голос Ника искрился неподдельной радостью. — Я уж думал, ты меня забыл! Где ты? Я слышал, у тебя там какие-то неприятности стряслись… — Неприятности? — Дитер хмыкнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Можно и так сказать. — Слушай, я в Париже! — выпалил Ник, словно сообщал о выигрыше в лотерею. — До завтрашнего вечера! Контузило маленько, дали отпускной. Думаю, может, свидимся? В смысле, если ты не при делах, конечно. Дитер застыл, не зная что сказать. Его личное солнышко, предлагает встретиться. Он невольно повернул голову и поймал в тёмном стекле книжного шкафа своё отражение: сплошные бинты, заплывший, почти невидящий глаз, чудовищное уродство, которое теперь навсегда стало его лицом. — Я… не знаю, Ник. — Голос предательски дрогнул. — Я сейчас.. не в лучшей форме. — Да брось ты! — Ник, кажется, даже не понял, о чём речь. Или просто не придал значения. — Какая форма, Дитер? Мы ж сто лет не виделись! Я тут всё равно один, снял бы где комнату на ночь.. Кстати, ты ж парижанин почти, не подскажешь, где можно жилье снять на пару дней, чтоб не за миллион? А то я, сам знаешь, не Ротшильд². Дитер молчал, мысли лихорадочно заметались. Сказать? Не сказать? — Алло? Дитер? Ты тут? — Тут, — выдохнул Дитер, принимая решение. — Слушай… У меня есть квартира. Снимаю у одной старухи, мадам Дюбуа. Она этажом ниже живёт, ворчит постоянно, но плачу я помесячно, так что всё схвачено. Можешь пожить там. Ключи у неё возьмешь, скажешь, что от меня. — Правда?! — Ник обрадовался так, словно ему подарили велосипед. — Дитер, да ты лучший! Я ж тебя обожаю! Серьёзно! А ты сам-то где? Вернешься? — Завтра, — тихо ответил Дитер, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Завтра утром выезжаю. Может, даже увидимся. — Обязательно увидимся! Я буду ждать! Спасибо, старина! Я твой должник! — Не за что, Ник, — прошептал Дитер. — Счастливо. Он медленно положил трубку на рычаг и застыл, глядя на телефон невидящим взглядом. Ланда, всё это время терпеливо делавший вид, что погружен в книгу (хотя ни одна страница не была перевернута за время разговора то телефону), поднял на него глаза. — Всё хорошо? — В его голосе не было обычной иронии, только тихая, спокойная забота. Дитер медленно поднялся, чувствуя невероятную усталость. — Да. — Он встретился взглядом с Ландой, и на секунду ему показалось, что в глубине этих зеленых глаз плещется всё та же непонятная тоска. — Спасибо. Он вышел, не оборачиваясь, оставляя Ланду одного в тишине библиотеки, с котом на коленях и книгой, которую он так и не прочел. Спальня 3:58 p.m. Он прислонился к прохладной деревянной панели спиной, вдавливая лопатки в темное дерево, и уставился в пустоту комнаты. «Всё. Финита. Завтра, с первым проклятым лучом рассвета, я исчезну. Растворюсь. Нырну обратно в эту ледяную, воняющую потом и страхом реальность. В Париж. В гестапо. К Мюллеру. К работе, где вместо того, чтобы осторожно, почти невесомо, касаться пальцами моих бинтов, меня будут бить по лицу отчетами и приказами.» – безрадостно думал Хеллстром. Уголок его разбитых губ дернулся в горькой усмешке, отозвавшись тупой болью в скуле. Господи, как же бездна человеческой натуры мелка и предсказуема. Ещё каких-то жалких несколько дней назад он, загнанный зверь, вздрагивал от шелеста собственной тени, готовый всадить пулю в любого, кто посмеет приблизиться. А теперь он стоял здесь, в этой чужой, но ставшей вдруг невероятно родной комнате, и чувствовал, как внутри разливается тягучая, липкая тоска от предстоящей разлуки с человеком, который приютил его из вежливости? Из прихоти? Из спортивного интереса? «За несколько дней этот… Ланда стал мне… почти любимым.» Мысль — острая, как осколок стекла, — вонзилась в самое сердце, заставив его замереть, превратившись в соляной столп посреди комнаты. Дитер тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Нет, — собственный голос прозвучал хрипло и чужо в гробовой тишине. — Ты — майор Гестапо, Дитер Хельстром. Ты — не сентиментальная дурочка из оперетки, что вешается на шею первому встречному, посмотревшему в её сторону. Ты — бездушная машина. Ты — ходячая смерть. Ты не смеешь, слышишь, не смеешь позволять себе эту ядовитую, разъедающую волю слабость. Он заставил себя отлепиться от двери и, словно в трансе, подошёл к мутному зеркалу в тяжелой дубовой раме. Из темноты на него уставилось чужое, перекошенное лицо. Белоснежные бинты, кое-где уже тронутые желтизной, закрывали половину лица. Из-под них проступали безобразные, багрово-синие шрамы, распухшая бровь нависала над заплывшим, подёрнутым кровавой пеленой глазом. Краса-а-вец. Прямо с обложки журнала «Vogue». — И кому, интересно, ты такой «подарок» можешь понадобиться? — одними губами спросил он у этого мерзкого отражения. — Ланде? Да он — величина неизвестная, светлогривая лошадка с манерами светской львицы. Может, он всё это время просто играл с тобой в кошки-мышки? И завтра утром ты, идиот, будешь стоять в пустом коридоре с чемоданом в руке, а он даже не выйдет, чтобы сухо кивнуть на прощание. Дитер отвернулся от этого кошмара в зеркале и обессиленно рухнул на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. «Ладно. Будь что будет. Свет клином не сошёлся на штандартенфюрере. Ты, и не такое переживал, забыл? Тебя, между прочим, травили. Профессионально, с душой. Помнишь тот курьёз в сорок первом? Кто-то щедро отсыпал тебе слабительного в утренний кофе. Ты тогда три дня думал, что агонизируешь, и прощался с жизнью, а оказалось — просто желудочный демарш. Или та история с грибами весной этого года.. тоже веселье ещё то.» Он невесело хмыкнул, поглаживая пальцем шершавое покрывало. Жизнь, конечно, била наотмашь, но он, как заноза, всё никак не выходил. Но сейчас всё было иначе. Его травили не ядами. Его травили взглядами, случайными прикосновениями, этим проклятым уютом и ощущением... безопасности. Этот смертельный яд носил звучное имя — «Ганс Ланда». Резкая, пронзительная трель заставила Дитера подпрыгнуть на месте, словно ошпаренного. В его комнате телефона не было, значило — звонил аппарат (один из наверное трёх в этом доме) в коридоре. Ланда будто не слышал. Выскользнув за дверь, майор снял холодную, тяжёлую трубку. — Хельстром на связи. — Майор, — этот сухой, металлический, с хрустальным оттенком голос, прозвучал с того конца провода. У Дитера внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в пятки. — Поздравляю вас с наступающим Рождеством. Или с Йолем, что вы там праздновали. — Герр рейхсминистр? — Дитер инстинктивно вытянулся в струнку, вжимая подбородок в грудь, хотя Геббельс, конечно, не мог его видеть. — Честь имею.. — Честь имею, не имею, — бесцеремонно оборвал его министр пропаганды. — Ближе к делу. Послезавтра в Берлине, в моей резиденции, состоится приём. Солидные люди, финансовые тузы, от которых зависит, сможет ли Рейх перезимовать. Мне нужен человек из Гестапо для… скажем так, усиления бдительности и тотального контроля. Гиммлер, старый зануда, упирается — Йоль, говорит, семейный праздник, не имеем права людей дёргать. А мне не до его сантиментов. Вы будете там. Дитера словно окатили ледяной водой из ведра. — Но герр рейхсминистр… я сейчас, мягко говоря, не в товарном виде. Моё лицо- — А что ваше лицо? — язвительно хмыкнули в трубке. — Думаете, магнатам есть дело до вашей физиономии? Им плевать, красавец вы или пугало огородное. Им нужно, чтобы их охраняли, а не вальсировали с ними. Берите себя в руки, Хельстром. Завтра утром за вами прибудет машина, доставит в столицу, а послезавтра — на пост. Вопросы? — Никак нет, — выдохнул Дитер, чувствуя, как подкашиваются колени. — Прекрасно. И последнее, Хельстром. — Слушаю. — Постарайтесь своим видом не шокировать гостей. Просто замрите в углу и изображайте собой предмет интерьера. Мебель с табельным оружием. Думаю, эта роль вам вполне по силам. Короткие гудки были единственным ответом. Дитер так и стоял в холодном коридоре, глядя на телефонную трубку в своей руке, и чувствовал, как мир, и так висевший на волоске, с грохотом рушится в тартарары³. Мало того, что Ланда, по сути, вышвыривает его вон. Мало того, что собственная рожа внушает ему самому лишь омерзение. Мало того, что Ник, этот светловолосый ангел, увидит его именно таким — изуродованным и сломленным. Теперь ещё и этот приём, толпа важных шишек, и он — декорация, функция, пустое место. Он вернулся в комнату, не чувствуя ног, и рухнул на кровать, уставившись в тёмный, высокий потолок. — Мебель с пистолетом, — прошептал он в пустоту, смакуя каждое слово, как яд. — Красиво, стелит блять. Люцифер, огромный чёрный кот с изумрудными глазищами, бесшумной фигуркой скользнул в приоткрытую дверь и запрыгнул на кровать. Постояв мгновение, он с царственным видом устроился прямо на груди Дитера, свернувшись пушистым, урчащим клубком. Кот смотрел на него с высоты своего кошачьего величия и, кажется, в его взгляде было нечто очень похожее на сочувствие. — Ты хоть не продашь, Лютик, — прошептал Дитер, запуская дрожащие пальцы в густую, прохладную шерсть. — Ты же просто кот. Тебе всё равно, урод я или нет. Красивый или чудовище. Кот медленно моргнул, словно подтверждая и заехал лапкой ему в небритый подбородок.