«Zerstörer»

Спальня штандартенфюрера. 4:41 p.m. В спальне было тихо, сумрачно и удивительно уютно — если это слово вообще применимо к логову того, кого прозвали «Охотником за евреями». Тяжелые портьеры цвета бургундского вина были задернуты неплотно, и последние лучи зимнего солнца косо разрезали полумрак, выхватывая пушистый бок кота и точеный профиль хозяина дома. Ланда сидел в глубоком вольтеровском кресле у камина. Языки пламени плясали бешеный, причудливый танец, отбрасывая на его лицо живые, мерцающие тени. В изящных пальцах, способных одним элегантным движением подписать кому-то приговор или нежно перелистнуть страницу Гёте, лениво покачивался массивный бокал с коньяком — янтарная жидкость мягко играла в свете огня. На коленях, свернувшись пушистым, царственным клубком, возлежал Люцифер. Его наглая, породистая (как он сам считал) морда выражала сложнейшую гамму чувств: от сытого довольства до мучительных раздумий. Взгляд зеленых глаз метался между ласкающей рукой хозяина и дверью, ведущей в крыло, где засел тот самый загадочный гость с обожженной душой и руками. — Предатель, — беззлобно произнес Ланда, кончиками пальцев массируя кота за идеальным, шелковистым ухом. — Маленький перебежчик. Шпион в моем собственном доме. Я тебя кормлю, я тебе, выписываю устриц из Франции, готов варить их в сливках, а ты готов променять меня на какого-то дерганого гестаповца с синдромом вахтера и паранойей. Люцифер с грацией существа, которое помнит фараонов вытянул лапки. В этом взгляде было: «Не драматизируй, смертный. Ты в моей жизни — явление временное, пусть и комфортное. Просто источник тепла и кормилец. А там — новый, интересный, сломленный человек. Интригует». Ланда усмехнулся собственной глупости, сделал глоток терпкого, обжигающего коньяка и откинул голову на высокую спинку кресла. Самое время для откровенного разговора — с единственным существом в этом доме, которое не потребует доказательств, не закатит истерику и не попытается выстрелить в спину. — Ты знаешь, Лютик, — начал он задумчиво, не отрывая взгляда от огня, — самое хорошее, что я не чувствую себя виноватым. Совсем. Ни в одном из своих поступков. Кот лениво дернул ухом — мол, слушаю. — Я планировал идеальное Рождество. Тишина, покой, книги, разговор с тобой у камина, может быть, немного Вивальди. Никаких посторонних. Никаких проблем. — На губах Ланды заиграла горькая, ироничная усмешка. — И тут как снег на голову — этот майор с его фантомными болями и хроническим недоверием. Орёт по ночам, как ты в марте, бедное животное. Шарахается от каждой тени и смотрит на меня так, будто я — профессор Мориарти, сплетающий паутину зла, а он — бедолага Холмс, который по пьяни влез в капкан. Он сделал еще глоток, согревая бокал в ладони. — А я, между прочим, не сиделка и не психоаналитик. Я штандартенфюрер SS. Моя работа — причинять смерть, а не возвращать к жизни идиотов, которые её заслужили. Хотя… — Он замялся, поглаживая пушистую шерсть. — Хотя, признаюсь тебе, Лютик, однажды я дрогнул. Люцифер, почувствовав смену интонации, приоткрыл один глаз — в зрачке плясал огонь камина. Ланда считал Лютика очень умным котом (просто книжная закладка, оставленная в томике Рильке на столике, показалась коту невероятно увлекательной). — Грета, — тихо произнес Ланда. — Ты её знаешь. Рыжая мышка, сохнущая по доблестному капитану. Думаешь, мной движет альтруизм¹? О, нет, друг мой. Я не зверь, но и не святой. Я просто иногда могу позволить себе роскошь быть человеком. Он допил коньяк и поставил бокал на каминную полку. — Это было в сороковом, Лютик. Франция. Мы получили наводку на один уединенный домик в пригороде. Красиво, знаешь ли: садик, герань на подоконниках, вышитые занавесочки. Информация была, что там прячут беглых евреев. Старая женщина, одинокая. И с ней — девчонка-подросток. Кот заурчал чуть громче — аналог человеческого «не тяни, рассказывай». — Заходим. В доме — ни звука, гробовая тишина. Женщина сидит в кресле-качалке, девочка рядом, мелкая, дрожит всем телом. Я попросил документы. Вежливо. По-французски. А она… — Ланда покачал головой, словно до сих пор не веря. — Она толкнула эту девчонку прямо на меня. Буквально бросила, как ненужный сверток. И рванула к окну. — Первый этаж, — продолжил он глухо. — Думала, успеет. Глупая. Мои солдаты… они не раздумывали. Рефлексы, как у собак. Две очереди. Женщина упала лицом в цветы. Девочка стояла, смотрела на меня. И плакала. Беззвучно, Лютик. Ты знаешь, как страшно выглядят дети, когда плачут вот так — широко открытыми глазами, без единого звука, судорожно хватая ртом воздух? Мои люди, тупые исполнители, уже направили стволы на неё. Инструкция: свидетелей не оставлять. — Ланда чуть сжал подлокотник кресла. — А я.. я не знаю, что на меня нашло. Я поднял руку. Сказал проверю документы сам. Если она еврейка — я отправлю её лично». — Проверил. Оказалось, девочка — из приюта. Её удочерили, да. Но сама она — сирота, круглая. Немецкая кровь, конечно не «чистая», как слеза, но все же. Я её пожалел. — Он рассмеялся невесело. — Я, Ганс Ланда, «Охотник за евреями», пожалел перепуганного ребенка. Люцифер лениво вильнул пушистым хвостом — кажется, он был впечатлен. — И вот она выросла. Работает у меня посудомойкой. Красит свои рыжие волосы в дурацкий каштановый, чтобы хоть как-то замаскироваться. Влюбилась в капитана. — Ланда вздохнул. — А капитан, Лютик, он ведь светлый человек. Он не заслужил пулю в затылок за то, что полюбил не ту женщину. И она не заслужила. Кот согласно уркнул, переворачиваясь на спину, подставляя меховый живот. — А теперь этот майор.. — Голос Ланда стал жестче. — Он чуть не разрушил всё. Еще день, другой — и он бы до неё добрался. Он же ищейка, чутье у него звериное, несмотря на контузию. Вытряс бы из неё правду. Тогда бы я не смог её защитить. Потому что Гестапо, мой пушистый друг, — это безликая, тупая машина. Безжалостный танк, который переедет любого, кто встанет на пути. Ланда снова потянулся к бокалу, но тот был пуст. — Поэтому я его и выпроваживаю. Не потому, что он надоел своими криками. Не потому, что его обожженное лицо портит мне аппетит. Он — угроза для неё. Для её тихой, невозможной любви. Люцифер внимательно смотрел на хозяина снизу вверх. В его зеленых глазах, казалось, читалось что-то, похожее на уважение и одобрение. Для кота это было высшей похвалой. — Ты считаешь, я слишком много болтаю с тобой? — усмехнулся Ланда, почесывая кота по мягкому животу. — Доктор Менге, этот венский эскулап, как-то сказал, что если от разговоров с котом мне становится легче — пусть. А мне действительно легче. Ты слушаешь и не перебиваешь. Кот согласно зевнул, показывая розовый ротик и острые клыки, и снова свернулся калачиком, положив голову Ланде на колено. — И ещё, Лютик... — Ланда замолчал, подбирая слова. — Он мне, этот параноик с обожженной душой, тоже стал… дорог. Понимаешь? Глупо, правда? Но он какой-то психованный но дорогой. Со всей своей болью и страхом. Но я не могу ему об этом сказать. Если скажу — он останется. А оставаться ему нельзя. Ты понимаешь? Кот не шелохнулся, но Ланда почему-то был уверен, что тот понял всё до последнего слова. Ланда поднялся, бережно, чтобы не потревожить кота, взяв его на руки. Люцифер, привыкший к такому обращению, повис тушкой, свесив задние лапы и доверчиво уткнувшись носом в шею этого трепливого двуногого. — Пойдем, — сказал он тихо, прижимая к себе пушистое тепло. — Проверим, как там твой любимый человек. Гостевая комната. 4:57 p.m. Дитер стоял посреди абсолютно чужой, но уже удивительно привычной комнаты и смотрел на разобранный чемодан. Вещи лежали безупречными, солдатскими стопками — выглаженная форма, идеально сложенное бельё, свитер и так далее. Всё было на своих местах. Всё, кроме одного. В дальнем углу, на полированной поверхности маленького столика в стиле бидермейер², сиротливо стояла коробка. Неожиданно яркая, кричаще-праздничная на фоне сдержанного великолепия комнаты. Красная и зелёная клетка, перетянутая тяжелой, шелковистой золотой лентой. Дитер нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка. Он точно помнил: утром этой довоенной красоты здесь не было. Сделав осторожный шаг по мягкому ковру, Хеллстром приблизился. Протянул руку, коснулся. Внутри коробки что-то перекатывалось, издавая приглушённый звук. — Бомба? — его собственный голос прозвучал хрипло в предрассветной тишине. Он приложил ухо к картону, затаив дыхание. — Нет, не тикает. Он аккуратно, даже как-то благоговейно, развязал атласную ленту и поднял крышку. Внутри, словно в ларце с сокровищами, лежали подарки. Первым делом в глаза бросился зонт. Строгий, чёрный, из тяжёлого шёлка, с благородной деревянной рукоятью, искусно выточенной в виде головы немецкой овчарки. Уши стояли торчком, взгляд у пса был живой, чуть насмешливый. Дитер невольно усмехнулся и провёл большим пальцем по прохладной, гладкой древесине. В Берлине последнюю неделю лили обложные, промозглые дожди, а свой старый, не самый любимый зонт он сломал месяц назад, когда пытался прикрыть папку с секретными документами от внезапного, сумасшедшего ливня. Рядом с зонтом, как маленький кусочек лета, стояла прозрачная баночка мёда. Густая, янтарная жидкость лениво перетекала внутри, поблёскивая в скудном свете. К стеклу была приклеена довольно трогательная этикетка, написанная от руки изящным, летящим почерком: «Горный, альпийский. С лучших альпийских лугов». Под баночкой, на мягкой обёрточной бумаге, лежали носки. Не казённые, серые, а тёплые, белые, вязаные вручную, из невесомой, пушистой шерсти. К ним была приколота маленькая записка: «Простите, но Люцифер ваши носки ворует. Я ничего не могу с этим поделать. Надеюсь, эти он не стащит — они пахнут лавандой, а он лаванду на дух не переносит». Дитер фыркнул, но фырканье вышло каким-то всхлипывающим. Он явственно представил, как Ланда, этот опасный, непроницаемый человек с манерами грациозного барса и стальными глазами, сидит за своим монументальным столом и кропает эти нелепые строчки своим каллиграфическим почерком, а рядом эта наглая морда пытается лапой стащить перьевую ручку. Дальше в коробке обнаружилась ещё одна стеклянная баночка, на этот раз с сухой, фиолетово-серой лавандой и надписью «Чай от бессонницы. Заваривать на ночь, одну ч.л.». И набор крошечных, пузатых бутылочек — ликёры. Вишнёвый, густо-красный; мятный, прозрачно-зелёный; сливочный, цвета топлёного молока; шоколадный, тёмный и тягучий; апельсиновый, с кусочками цедры на дне. На каждой — миниатюрная, едва ли ювелирная этикетка. Дитер стоял посреди комнаты, сжимая в руках тёплые носки, и чувствовал, как в груди разливается обжигающее, незнакомое тепло — густое, как тот самый мёд. Его никто и никогда не баловал. Никто не дарил подарков просто так, без повода, без дня рождения или Рождества. Просто потому что… просто так сложилась его жизни. — Идиот, — сказал он вслух в пустоту, но голос предательски дрогнул и сел. — Сам идиот, и подарки такие же идиотские, сентиментальные. Он осторожно, бережно, будто они были хрустальными, сложил все сокровища обратно в коробку и поставил на прикроватную тумбочку. Зонт прислонил к стене, на самое видное место — чтобы был под рукой, чтобы первым делом видеть его, просыпаясь. В дверь осторожно, но настойчиво постучали. — Войдите, — крикнул Дитер, стремительно, как нашкодивший мальчишка, вытирая глаза шершавым рукавом рубашки. Дверь бесшумно распахнулась. На пороге стоял Ланда. Невообразимый, в темно синей водолазке (такой модели, что Дитера опять терзали сомнения не женская ли это кофточка), с сонным, жмурящимся Люцифером на руках и… с портновским сантиметром на шее, как удавкой. — Майор Хельстром, — его бархатный, чуть хрипловатый со сна голос заполнил всю комнату. — Простите, что без приглашения. У меня к вам неотложное дело. Дитер подозрительно уставился на сантиметр, который, казалось, светился в полумраке. — Какое ещё дело? — Мерки снять. — Ланда, не дожидаясь приглашения, плавно вошёл в комнату и бережно усадил Люцифера на заправленную кровать. Кот, довольно жмурясь, тут же засунул нос в коробку, втягивая запахи, но лезть внутрь пока не решался, только урчал, как маленький моторчик. — Я позвонил одной знакомой портнихе. Фрау Вайс, лучшей в Берлине. Она сошьёт вам новый мундир экстренно, всего за одну ночь. Дитер замер, превратившись в соляной столп. — Что? С какой стати? — С такой, — Ланда ловко размотал жёлтую ленту сантиметра, — что ваш, простите за прямоту, в совершенно непотребном состоянии. Дыра на воротнике, подозрительные пятна, которые, кажется, уже въелись в ткань, и вообще… — Ганс брезгливо поморщил свой аристократический нос, — это не мундир офицера Гестапо, а неизвестно что. А вы завтра едете в Берлин. На приём к Геббельсу. К высоким гостям, к сливкам общества. Нельзя являться к рейхсминистру в таком виде. Он вас поднимет на смех. И меня, как вашего временного покровителя, за компанию. Дитер открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл. Ланда был прав. На сто процентов прав. Мундир, особенно после вчерашней дурацкой, но такой счастливой снежной битвы в саду, выглядел плачевно. — Раздевайтесь, — безапелляционно скомандовал Ланда, поигрывая сантиметром. — До пояса. Мерки нужно снимать с точностью до миллиметра. Хеллстром, чувствуя себя ужасно неловко, стянул через голову рубашку, стараясь не задеть свежие бинты. Ланда шагнул к нему вплотную, и Дитера накрыло тёплой, дразнящей волной запахов: сандал, дорогой кофе, и что-то ещё, едва уловимое, тёплое, домашнее — может быть, тот самый лавандовый чай. — Стойте смирно, — тихо, почти в самое ухо сказал Ланда, прикладывая прохладный сантиметр к его напряжённым плечам. — И постарайтесь не дышать. — Я и не дышу, — выдохнул майор, боясь пошевелиться. Полковник сосредоточенно, с пугающей методичностью, измерял его. Прохладная лента скользила по плечам, по горячей коже груди, по талии. Его пальцы — сухие, тёплые — касались Дитера, и от этих случайных, но таких интимных прикосновений по позвоночнику бежали предательские мурашки. Люцифер, навострив уши, наблюдал за этим странным ритуалом с неподдельным, жадным интересом, периодически переводя круглые глазищи с покрасневшего лица Дитера на сосредоточенное — Ланды. — Готово, — вынес вердикт Ланда, записывая последнюю цифру в маленький, кожаный блокнот. — К утру мундир будет висеть здесь. И, Дитер. — М? — отозвался тот, всё ещё не в силах отдышаться. — Я видел, вы нашли коробку. — Уголки губ Ланды дрогнули в едва заметной, но такой многозначительной улыбке. — Надеюсь, подарки пришлись к месту. Дитер вспыхнул, как майская заря. Краска залила щёки, уши, даже шею. — Это вы всё это купили? — Разумеется, я. — Ланда пожёл плечами с лёгкостью. — Зонт — так как в Берлине безнадёжно сыро. Мёд — он полезный, особенно при вашей склонности к простудам. Носки — потому что Люцифер — мелкий, пушистый разбойник. Чай — чтобы вы спали спокойно, а не ворочались всю ночь. А ликёры.. мне показалось, вам становится дурно от слишком крепкого алкоголя. А это — ликёры, десертные, я бы даже сказал безвредные. Дитер молчал, чувствуя себя совершенно раздавленным этой непрошенной, огромной, сокрушительной заботой. В горле стоял ком, мешая говорить. — Спасибо, — выдавил он едва слышно. — Пустое. — Ланда спрятал блокнот в карман брюк и подойдя к кровати, ловко подхватил кота на руки. — А теперь идёмте. Франц, вдохновлённый вчерашним, вновь наготовил и боюсь он обидится до глубины души. А обиженный Франц на кухне — это страшная, разрушительная сила, способная уничтожить остатки рождественского уюта. Он вышел, унося довольно щюрящего глазки Люцифера. Дитер постоял с минуту, глядя на закрывшуюся дверь, чувствуя, как колотится сердце. Потом резко выдохнул, быстро натянул рубашку и бросив прощальный взгляд на коробку с сокровищами, вышел вслед за ним. Cтоловая. 5:08 p.m. Ужинали в тесном, уютном полумраке малой столовой, при свечах. Вернее, ужинали двое, но с котом, который считал себя полноправным участником всего происходящего. Ланда, уже переодевшийся в идеальный, домашний, но всё равно безупречный костюм, сидел во главе стола. Дитер — справа от него, на расстоянии вытянутой руки. Люцифер восседал на отдельном стуле, с накрахмаленной салфеткой на пушистой шее и персональным блюдом с разобранной на мелкие кусочки варёной форелью. Франц сегодня превзошёл сам себя. Стол ломился от яств. На тяжёлом серебре красовалась запечённая целиком форель, румяная, с лимонными дольками в жабрах; хрустящие, карамелизированные овощи; тарелка с благородными, голубыми сырами и янтарным мёдом; корзина с домашним, ещё тёплым хлебом; и, конечно, дымящийся кувшин с глинтвейном — пряный, цитрусовый аромат плыл по комнате, смешиваясь с запахом воска от оплывших свечей в тяжёлом канделябре. Пахло так умопомрачительно, что у Дитера свело скулы и предательски заурчало в животе. — Ешьте, — мягко, но настойчиво сказал Ланда, собственноручно накладывая ему на тарелку самый лучший кусок рыбы. — Вам силы жизненно необходимы. Завтра предстоит нелёгкий день. — Спасибо, — коротко ответил Дитер и с жадностью набросился на еду. Ели они в основном молча, но это не было тягостное, напряжённое молчание. Оно было наполненным, тёплым, почти домашним. Иногда Ганс, не спрашивая, подливал Дитеру горячий, сладкий глинтвейн. Иногда Хеллстром, забыв обо всём на свете, машинально подкладывал Люциферу особенно вкусный кусочек со своей тарелки. Кот благодарно урчал, жмурился и тёрся головой о его руку, требуя добавки. — Знаете, — вдруг нарушил тишину Дитер, глядя в пляшущий огонёк свечи. — Я ведь никогда не думал, что Рождество может быть таким. — Каким? — тихо спросил Ланда, отпивая маленький глоток глинтвейна и внимательно глядя на него поверх бокала. — Тёплым. — Дитер помолчал, подбирая слова. — У меня в детстве не было праздников. Вообще никаких. Мать вечно пропадала на работе, тянула нас с сестрой, отец… неважно. А потом интернат, школа, училище, служба. Всё время бегом, вечно по делу, вечно на нервах. А тут.. — он обвёл рукой пространство вокруг: уютный стол, мерцающие свечи, пушистого кота, красивого, опасного человека напротив. — Тут вдруг остановился. Замер. И стало... хорошо, спокойно так. Ланда смотрел на него долгим, немигающим взглядом, в глубине которого плескалось что-то, чему Дитер боялся дать название. — Значит, не зря я нарушил все свои правила и приютил вас. — Наверное, — горьковато усмехнулся Дитер, не поднимая глаз. — Хотя вы, кажется, были не особо рады такому «рождественскому подарку». — Не особо, — честно признался Ланда. — Поначалу. Но теперь ни капли не жалею. Люцифер, наконец насытившись, грациозно спрыгнул со своего стула и, недолго думая, вспрыгнул майору на колени. Устроился поудобнее, выпустив когти, и заурчал, как трактор, довольно жмурясь. — Похоже, он окончательно выбрал себе нового человека, — в голосе Ланды послышались ревнивые нотки. — Это большая честь, знаете ли. Люцифер разборчив в людях. — Я уже заметил. — Дитер осторожно, боясь спугнуть, погладил чёрную шерсть. — Только он, зараза, всё время кусается. — Это от большой и чистой любви. Люцифер выражает свои чувства несколько.. своеобразно. За окнами сгущалась предрассветная темень. Рождество, такое странное, такое неожиданное, такое невозможное, подходило к концу. Но в маленькой, залитой тёплым свечным светом столовой, за уютным столом, было невероятно тепло и хорошо. Дитер смотрел на Ланду, на его точеный профиль, на расслабленную позу, на кота, урчащего у него на коленях, на остатки роскошного ужина. Смотрел и думал о том, что завтра, через несколько часов, эта сказка кончится. Завтра он уедет в промозглый, холодный Берлин и, скорее всего, никогда сюда не вернётся.