«Zerstörer»

Париж. Квартира Дитера Хельстрома. 5:10 p.m. Серый, набухший влагой парижский вечер лип к окнам, но Николас Альт этого не замечал. Он стоял перед дверью квартиры своего старого друга, но с каждой секундой чувствовал себя всё более идиотом. В правой руке у него болтался потрепанный, видавший виды чемодан, в левой — нелепый, но трогательный букетик фиалок (мама всегда говорила, что женщины любят цветы, а привычка — страшная сила), а на лице сияла до ужаса счастливая и оттого совершенно дурацкая улыбка. Он был в Париже! Впервые в жизни! Сердце колотилось где-то в горле, заглушая иные рациональные мысли. Воспоминание о странном, сиплом голосе Дитера в трубке кольнуло где-то под ложечкой. Какой он был? Усталый? Вымотанный? Или, может быть, простуженный и от того грустный? Ник тогда не придал значения, списав на помехи на линии, но сейчас этот голос всплыл в памяти неприятным холодком. «Ладно, — мысленно приказал он себе, одергивая мундир. — Завтра всё увижу своими глазами. Он просто переработал ну или вымотался». Он решительно постучал в дверь хозяйки, мадам... как её звали? Табличка на потемневшей от времени двери гласила: «Madame Dubois». Дверь распахнулась мгновенно, словно за ней только и ждали непрошенных гостей. На пороге стояла женщина, похожая на оживший церковный подсвечник: сухая, прямая, с седыми волосами, уложенными в безупречную, лакированную диадему. Её взгляд — острый, сканирующий и абсолютно ледяной — мог бы с легкостью заморозить всю Атлантику. — Что вам? — осведомилась она на чистейшем французском, и в этом «что» отчётливо давалось понять: «Пошел вон, ничтожное нацистское насекомое». Ник, не бывший дураком, включил свое самое главное оружие — обаятельную улыбку деревенского простачка. — Bonjour, madame! — выпалил он с таким чудовищным немецко-баварским акцентом, что даже фиалки, казалось, пожухли. Мадам Дюбуа окинула его взглядом, полным ледяного высокомерия. Под этим взглялом Ник почувствовал себя не лейтенантом вермахта, а провинциальным молокососом, явившимся без приглашения. — Документы, — отчеканила она, даже не повышая голоса, но от этого «документы» у него внутри похолодело. — Документы? — растерянно захлопал ресницами Ник. — Но.. зачем? Далее последовала уничтожительная тирада на великолепном немецком, но с таким акцентом, что у Ник начал чувствовать себя не особо умным. Мысль француженки сводилась к тому, что майор Хельстром — всего лишь квартиросъемщик, а она, мадам Дюбуа, — страж порядка и нравственности, и никакой проходимец с чемоданом, полным, очевидно, блох и динамита, не переступит порог её дома. — Я не проходимец! — возопил Ник, чувствуя, как уши начинают гореть от обиды. — Мы с Дитером друзья! Вместе учились! Я, может, крестный отец его не рожденных детей! Ледяная дама не оценила юмора. Пришлось лезть за удостоверением. Она изучала его с таким же видом, с которым правила тараканов после предыдущих жильцов. — Лейтенант Вермахта, — прочла она вслух, и в её голосе плеснулось такое презрение, от которого юноше захотелось провалиться сквозь паркет прямо в подвал. Интонация дамы не оставляла сомнений: перед ней таракан, и таракан этот просится в дом погреться. — И этот щенок утверждает, что майор Гестапо пустил его в свою берлогу? — Он мой друг, — тихо, но с каменной уверенностью повторил Ник, глядя ей прямо в глаза. В лице мадам Дюбуа что-то неуловимо дрогнуло. Быть может, тень далекой юности, когда она сама была готова бежать за друзьями (и парнями) на край света. А может, просто вселенская усталость от этой дурацкой войны, где дружба стала опасной контрабандой. — Иди, Николя, — устало разрешила она, протягивая ключи. — Но запомни: если в доме что-то пропадет или сломается, я позвоню в гестапо. И тебя, твой же драгоценного майор упечет в- — Мадам, вы само очарование! — Ник просиял так, будто ему только что подарили велосипед. — Вы самая добрая женщина в Париже! Она лишь фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее тепло. — Третий этаж. Не шуметь, не курить в постели, мебель не ломать, — выпалила она скороговоркой и захлопнула дверь, оставив Николаса в полумраке лестничной клетки. Только и слышно было, как она пробормотала себе под нос: — Идиот. Но вежливый, сволочь... Ник взлетел на третий этаж, чуть не запутавшись в собственных конечностях и чемодане. Щелкнул замок, и он вошел в квартиру. Квартира была до аскетизма аккуратной: ни пылинки, ни лишней вещи. Спартанская чистота, за которой угадывался железный порядок. Ник бросил чемодан у порога и прошел в спальню. На стене, над кроватью, висела фотография в скромной рамке. Дитер. Молодой, невероятно серьезный, в парадной форме. Взгляд устремлен куда-то вдаль, мимо объектива, мимо реальности. — Привет, старина, — тихо сказал Ник, касаясь пальцем холодного стекла. — Вот я и добрался. Завтра увидимся. Он рухнул на диван, закинул руки за голову и уставился в незнакомый потолок, в уголке спокойно передвигался паук. За окном шумел чужой, манящий город. Где-то в этом городе, совсем рядом, был Дитер, его друг. Ник улыбнулся, жизнь, несмотря ни на что, была до одури прекрасна.

***

Особняк Ланды. Библиотека. 5:30 p.m. Вечер угасал, оставляя после себя уютную, томную истому. Сытный, тягучий ужин закончился, a Франц, с видом мученика, несущего свой тяжёлый крест, ретировался на кухню — зализывать уничтожать горы жирной посуды. Грета и Штумпф.. ах нет, «просто Эрих» уединились в малой гостиной, делая вид, что их крайне занимают глянцевые страницы журнала. В библиотеке, у жарко пылающего камина, воцарилась совершенно иная атмосфера — интимная, чуть тягучая, как впрочем и остатки глинтвейна в их бокалах. Ланда и Дитер остались вдвоём. Роскошная, с золотым тиснением коробка конфет, которую Франц сунул им на прощание с хитрой улыбкой, уже заметно опустела. А наглый и абсолютно счастливый Люцифер, похожий сейчас не на грозного кота, а на пушистый, тёмного цвета шар с лапками, развалился прямо на ковре у очага. Он блаженно посапывал и мелко подёргивал задними лапами, явно догоняя во сне какую-то особо жирную и глупую соседскую мышь. Дитер сидел в глубоком кожаном кресле, задумчиво глядя, как алые языки пламени пляшут свой завораживающий танец. Отблески огня мягко скользили по его частично обожжённому лицу, делая его моложе и беззащитнее. Дитер заговорил негромко, но отчётливо: — Ганс, можно вас попросить? Ланда, полулежащий в соседнем кресле с книгой в руках, поднял бровь, не отрывая взгляда от страницы. В горле у него клокотала ленивая, расслабленная усмешка. — Можно, — его голос звучал низко и бархатисто, как виолончель. Дитер по-прежнему смотрел на огонь. — Нарисуйте мне его глаза. Фраза упала в тишину, как тяжёлый булыжник в стоячую воду. Ланда наконец поднял голову, на его лице — живой, искренний интерес, смешанный с лёгким недоумением. — Чьи глаза, Дитер? — Того урода, что плеснул в меня кислотой. — просьба звучала глухо, в нём не было боли, только холодная, въевшаяся в кости решимость. Он продолжал смотреть в огонь, словно боялся встретиться взглядом с Ландой. — Я помню.. вы сказали дело закрыто. Штиглиц мёртв. Все всё сказали. Но я хочу увидеть. Я хочу понять. Ланда отложил книгу на резной столик. Мягкий кожаный переплёт глухо стукнул о дерево. — Дитер, — начал он нежно. — Дело действительно закрыто. Сам Мюллер сказал, что оно закрыто. Геббельс, надо полагать, тоже не возражал. Все сказали: «Дело закрыто». Зачем вам ворошить это осиное гнездо? Дитер далеко не плавно повернулся к нему. — А мне плевать, кто и что сказал. — отчеканил он. — Я хочу увидеть, как вы рисуете. Я хочу своими глазами посмотреть на эти грёбаные глаза. Может быть, тогда я вспомню что-то ещё. Какую-то деталь. Какую-то зацепку. Ланда тяжело вздохнул, затем провёл рукой по лицу. — Вы невероятно упрямы, майор, прямо как мул. — Знаю. — согласился Дитер лукаво глядя на него. — Хорошо. — Ланда легко, по-кошачьи, поднялся с кресла. Его движения были грациозными. Он подошёл к своему монументальному письменному столу и, порывшись в ящике, извлёк на свет альбом для рисования с плотной, шершавой бумагой, несколько остро заточенных простых карандашей и потрёпанную, но явно дорогую коробку акварели. — Но предупреждаю сразу: рисую я так себе. В детстве меня, к счастью, никто не ругал за каракули на полях отцовских фолиантов, но настоящих шедевров от меня не ждите. — Мне не нужен шедевр. — Дитер подошёл ближе. — Мне нужны глаза. Ланда устроился за массивным столом, и Хеллстром, повинуясь безмолвному жесту, пересел в кресло напротив, чтобы видеть каждый жест, каждое движение его длинных, изящных пальцев. Люцифер, почуяв суету, с недовольством приоткрыл один изумрудный глаз, но, удостоверившись, что миска с едой не материализовалась из воздуха, снова провалился в сладкую дрёму. — Итак, — Ланда взял карандаш, покрутил его в пальцах, примеряясь. — Диктуйте. Я весь — внимание. Дитер закрыл глаза, погружаясь в тёмный, вязкий омут воспоминаний. — Миндалевидные. — начал он медленно. — Цвета… серо-голубого. Не яркого, не тусклого — среднего, обыденного. Посадка глаз неглубокая, но и не мелкая. Разрез… чуть прищуренный. Такое ощущение, что он всё время щурится. То ли от яркого солнца, то ли от въевшейся в душу ненависти. Ланда начал рисовать, движения его были быстрыми, отточенными и уверенными. Грифель легко касался шершавой бумаги, оставляя за собой тонкие, точные линии. — Так? — он показал набросок Дитеру. — Нет. Веко чуть тяжелее. Нависающее. И глазная складка — глубже. Как будто он не высыпается. — Так? — Ланда послушно стёр ластиком лишнее и добавил нужные штрихи. — Да. Идеально. Теперь зрачок. — голос Дитера дрогнул. — Он был... холодный. Пустой и ледяной. Как замёрзшее озеро зимой. Ланда умело добавил штриховки, делая взгляд нарисованных глаз глубоким, пронизывающим и бесконечно чужим. Глаза на бумаге обретали жизнь — холодную, опасную, прищуренную жизнь. — Теперь цвет, — Ланда отложил карандаш и открыл коробку с акварелью, от которой пахло деревом и детством. — Поможете мне с палитрой? У вас цветоощущение тоньше. Дитер встал и подошёл к нему. Слишком близко. Он почти касался плечом плеча Ланды, и это близкое тепло, этот знакомый запах табака и дорогого одеколона заставил сердце Дитера пропустить удар. Вдвоём они склонились над маленькой белой тарелочкой-палитрой. — Синий. Кобальт. Но не слишком яркий. — Дитер сосредоточенно хмурился, забыв о смущении. — Серого добавьте. Сажи натуральной побольше. И каплю зелёного? Нет, не надо. Просто серо-голубой. Цвет неба, когда оно вот-вот заплачет дождём. Ланда послушно выдавливал краски и смешивал их кистью. Дитер контролировал процесс, и когда оттенок казался ему неверным, он осторожно касался руки Ланды, направляя, поправляя. От этих невесомых, случайных прикосновений по спине Ланды пробегал табун мурашек, но оба делали вид, что ничего не происходит, что это всего лишь рабочий процесс. — Всё. Стоп. — выдохнул Дитер, когда цвет, получился идеальным. — Вот он. Ланда осторожно нанёс прозрачную, как слеза, акварель на рисунок. Краска легла легко, сделав глаза не просто нарисованными, а почти живыми. И от этой жизни, от этого холода в комнате словно стало на пару градусов прохладнее. Дитер смотрел на портрет и молчал. В библиотеке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и сопением кота. — Похоже? — тихо спросил Ланда. Дитер судорожно выдохнул. — Да, — прошептал он. — Очень. Он взял рисунок в руки, жадно всматриваясь в знакомые черты. Глаза смотрели на него с бумаги — спокойные, полные той самой жуткой решимости, которую он видел в тёмном переулке. — Кто ты? — одними губами прошептал Дитер. — Кто ты, тварь, такой? Ланда наблюдал за ним, чувствуя, как в груди разливается щемящее тепло. — Оставьте себе, — мягко сказал Ланда, нарушая затянувшееся молчание. — Может быть, со временем это поможет вам вспомнить что-то ещё. Дитер благодарно кивнул, с преувеличенной осторожностью свернул драгоценный лист и спрятал его во внутренний карман кителя, прямо у сердца. — Спасибо, — сказал он хрипло, поднимая на Ланду глаза. В них плескалась такая неприкрытая, обнажённая благодарность, что у штандартенфюрера перехватило дыхание. — Не за что. — голос Ланды прозвучал на удивление хрипло. Они снова сидели в креслах у камина, глядя на огонь. Люцифер мирно посапывал на ковре. Из малой гостиной доносились приглушённые звуки музыки — Грета, верная своему романтическому настроению, поставила пластинку. Дитер, не глядя на Ланду, заговорил, глядя на пляшущие языки пламени: — Ганс.. — М? — отозвался тот, чувствуя, как напряжение между ними снова сгущается. — Мне будет… — Дитер запнулся, подбирая слова. — Мне будет не хватать этого. — Он неопределённо обвёл рукой пространство библиотеки, камин, тёмные окна. — Вас. Этого кота наглого. Всего. Я буду очень скучать. Ланда молчал, чувствуя, как под рёбрами предательски заныло. — Мне тоже будет вас не хватать, Дитер. — мягко сказал он. — Но не стоит так трагично расстраиваться, мой дорогой майор. Вас же не под Сталинград отправляют, в самое пекло, а всего лишь к рейхсминистру и его скучнейшим гостям. Они снова замолчали, каждый думал о своём. Но мысли их, пульсирующие в такт огню, текли в одном и том же, горько-сладком русле. О том, что завтра это кончится. Уже завтра утром он уедет..