«Zerstörer»

Особняк Ланды. Библиотека. 6:15 p.m. Виски прекрасно справлялся со своей задачей, Дитер ещё час назад сжимался в комок при каждом взгляде Ланды, сейчас сидел, развалившись в кресле, с бокалом в руке и трепал языком как флагом на параде. Говорил он безумно много, громко и кажется, совершенно не имел внутренних тормозов. Люцифер, не выдержав напора грубых слов, спрыгнул с его колен и перебрался на подушку у камина, где и заснул с видом глубокого философского презрения к пьяным в стельку людям. — Вы знаете, Ланда, — Дитер взмахнул рукой, едва не уронив бокал, — а я ведь никогда никому этого не говорил. Никогда! Даже Нику. А вам говорю. Хороший вы.. — Я? — Ланда подлил себе ещё, наблюдая за майором с плохо скрываемым интересом. — Вы — хороший слушатель. Не доносите я надеюсь. — Дитер икнул и прикрыл рот ладонью. — Простите. — Что вы, не берите в голову. Продолжайте, я весь внимание. — Этот... — Дитер понизил голос до заговорщицкого шёпота, — этот Геббельс. Рейхсминистр. Великий пропагандист. — Он скривился так, будто ему предложили поцеловать ранее утомянутого. — Вы знаете, что он меня на приём посылает? Как мебель! «Мебель с пистолетом!» Это он сам сказал! Ланда качнул головой, не перебивая. — Мебель! — продолжал возмущаться Дитер, повышая голос. — Я майор Гестапо! Я тринадцать коллег пережил, а этот никак кони не двинет! Я делал для него дела, которые он даже не знает, что существуют! А он меня — мебелью назвал! Он сделал большой глоток виски, закашлялся, но это не помешало ему продолжать, все громче критиковать рейхсминистра: — И зачем? Чтобы я стоял в углу и пугал гостей своим лицом! Чтобы они сжалились! Поняли, как тяжело бедной Германии, если даже такие красивые офицеры, как я, теперь такие... — он прокрутил пальцем около своих бинтов, — ...такие! Ланда, который в этот момент как раз отпивал виски, поперхнулся. Сдержаться стоило огромных усилий. — Дитер, — сказал он, прочищая горло, — вы считаете себя красивым офицером? — Считал! — с трагической интонацией объявил Дитер. — До того, как этот... этот... — он замялся, подбирая слово, — этот недоносок с кислотой меня облил! А теперь я — урод. И Геббельсу это на руку! Потому что уродливые офицеры лучше вызывают жалость у богатых иностранцев! Они подумают: «Ах, бедная Германия, даже офицеры такие измученные, надо помочь материально!» А я буду стоять в углу, как чучело! Как экспонат! Как... как ненужная мебель! Ланда налил себе ещё крепкого алкоголя. Ему, кажется, начинало требоваться. — И это, — продолжал Дитер, разгорячаясь всё больше, — ещё не всё! Он сказал, что я должен «не пугать гостей своим видом». Понимаете? «Не пугать»! Это он мне сказал! Майору Гестапо! Который за него грязную работу делал! Который... — Из вас славный майор получился. Стриптиз на столе перед коллегами например, чего стоил. — подсказал Ланда с самым невинным видом. — Ланда! — возмутился Дитер. — Я сейчас серьёзно! — Извините. Продолжайте, прошу вас. Дитер откинулся в кресле, глядя в потолок с выражением глубочайшей обиды. — Я ему не мебель. Я человек. Я... — он запнулся, подбирая слова. — Я, может быть, тоже хочу, чтобы меня ценили. Я ж не пугало. А просто… Он замолчал, в его дрожащем голосе Ланда услышал нечто, отчего его собственная рука с бокалом замерла. — Просто кто? — тихо поинтересовался он. Дитер повернул голову и посмотрел на него. В его мутных от выпитого алкоголя глазах, было что-то обиженное, отчего у Ланды на секунду перехватило дыхание. — Просто человек, — сказал Дитер. — Которого можно... ну, пожалеть иногда. — Вы знаете, — тихо произнес Ланда, — мне никто никогда не говорил такого о себе. — А я говорю, — Дитер снова икнул и попытался сесть ровнее, но у него плохо получалось. — Вы.. вы — хороший. Хотя остальным кажетесь злым гением. Но я знаю. Я всё знаю. — И что же вы знаете? — спросил Ланда с ангельским спокойствием. Дитер сидел в кресле, откинув голову на спинку и смотрел куда-то в район ног Ланды, хотя обувь штандартенфюрера — последнее, что его интересовало. Просто поднимать взгляд выше было лень. Виски расслабил мышцы, отпустил контроль, развязал язык. Теперь Хеллстром чувствовал, как тяжёлые веки сами собой опускаются, а мир вокруг становится мягким и чуть размытым по краям. — Вы сироту пожалели. И меня не выгнали. — Дитер посмотрел на него с внезапной серьёзностью. — Вы хороший. Полковник, сидевший напротив, лукаво посмотрел на него поверх своего бокала. — Я знаю, — согласился он тихо. — Но спасибо. Вам подлить? — Хватит. — Дитер покачал головой и почувствовал, как голова идёт кругом. — Я... наверное, спать пойду. Он упёрся руками в подлокотники, сделал усилие — и тут же рухнул обратно в кресло, как подкошенный. Ноги не слушались, тело отказывалось подчиняться, а мир вокруг совершил неожиданный кульбит. Ланда не насмешливо улыбнулся. Как-то неподходяще тепло и нежно. Он отставил бокал, наклоняясь вперёд, кладя локти на свои колени. — Так рано? — Я устал, — выдавил Дитер, чувствуя, как язык заплетается. — Очень. Всё тело болит. И голова... и рука... и вообще... — Ваше право, — мягко сказал Ланда. — Дитер. Если хотите, я могу вам почитать. Майор остолбенел, его брови поползли вверх, насколько позволяли бинты. Ланда предлагает почитать ему на ночь? Ему, майору Гестапо? Как ребёнку? Как какой-нибудь наивной Грете? — Я... — начал он, собираясь возмутиться, сказать что-то резкое, колкое, по-настоящему офицерское. Но язык не слушался. В голове вдруг возникла картинка: Ланда сидит рядом, в мягком кресле и читает ему вслух. Романтический бред какой-то. — Я не ребёнок, — пробормотал он вместо возмущения. — Я и не говорю, что вы ребёнок. — Ланда поднялся, подошёл к стеллажу и провёл пальцем по корешкам. — Я предлагаю — почитать вам. Успокаивает, помогает уснуть. Доктор Менге советовал. — Доктор Менге — психиатр, — буркнул Дитер, но уже без прежней твёрдости. — Вот именно. — Ланда вытянул тонкую книгу в тёмном переплёте. — Слушайте. Не спорить. Вам нужен отдых. Он сел в кресло рядом, подвинул его так, чтобы Дитер видел огонь, а сам оказался почти у него за плечом. Открыл книгу и начал читать. Голос у Ланды был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он читал какую-то старую немецкую сказку — про лес, про далёкие звёзды, про то, как мальчик искал свой дом. Майор не запомнил ни автора, ни названия. Он сначала хотел возмутиться, сказать, что это несерьёзно, что он офицер, а не дитя малое. Но голос Ланды обволакивал, как пуховое одеялко. Огонь приятно потрескивал в камине, а где-то на хозяйской подушке посапывал Люцифер. Глаза майора закрылись сами собой. Дыхание постепенно выровнялось, мысли перестали метаться, как запуганные звери в клетке. Он сидел совершенно пьяный, слушал и чувствовал, как уходит всё то дурное, что мучило его последнюю неделю. Ланда читал ещё около получаса, услышав ровное дыхание и тихий едва ли не детский всхлип во сне, закрыл книгу и положил её на небольшой столик. Дитер спал глубоко и без былых кошмаров. Его лицо под бинтами стало совсем безмятежным. Та рука, что не была обожжена, мирно лежала на подлокотнике, разве что пальцы слегка подрагивали — видимо, он подобно коту, ловил во сне того самого нападавшего. Ланда долго смотрел на него, затем осторожно встал, принёс из спальни тёплое шерстяное одеяло и бережно укутал Дитера — так, чтобы не разбудить и не задеть бинты. Поправил смятую рубашку, убрал прядь волос, упавшую на лоб. Немного помедлив, Ганс наклонился и невесомо поцеловал его в кончик носа. — Спи, — прошептал он около чужого уха. — Завтра будет новый день. Мы оба будем в нём жить, по отдельности, но ведь это не навсегда. Он выключил свет, оставив освещение лишь от камина, и вышел, тихо притворив дверь за собой. Особняк Ланды. Библиотека. 2:00 a.m. В доме было настолько тихо, что слышно было, как в малой гостиной, где Штумпф и Грета ворковали до полуночи, теперь лишь изредка поскрипывал диван — капитан, видимо, так и уснул в неудобной позе. Где-то наверху скрипнула половица под шагами Ланды — тот отправился отдыхать, утомлённый рождественскими хлопотами, снежной битвой, падающими шторами и пьяными откровениями майора. Люцифер сидел в кресле, где ещё несколько минут назад сидел его хозяин. Он сидел в позе задумчивой буханки — лапы поджаты, хвост обёрнут вокруг тела, глаза полуприкрыты. Но за этой внешней безмятежностью скрывался кипящий вулкан кошачьей мысли. «Раз тут так спокойно, — думал Люцифер, медленно переваривая события дня. — В малой гостиной тоже тихо. Ланда — главный кот (после меня, конечно) — тоже пошёл отдыхать. Кожаные заняты своими делами. Ёлка всё ещё стоит. А никто за ней не следит.» Он вспомнил, как сегодня днём Дитер вешал игрушки, а Ланда ворчал, чтобы он не трогал ленты. Вспомнил, как в прошлом году капитан Штумпф, несмотря на вывих ноги (аккуратность не его конек) пытался поймать пушистика, когда он удирал с украденным печеньем. Вспомнил, как Грета вскрикнула, когда он спрыгнул с подоконника прямо ей на голову. «Хорошие были времена, — вздохнул Люцифер. — А теперь все спят. И никто не играет. Скука.» Он посмотрел на ёлку, её было видно аж из библиотеки. Игрушки мерцали в свете догорающего камина. Ленты свисали соблазнительными змейками. На верхушке сияла звезда. «А не навести ли мне кипишу? — подумал кот. — Пока кожаные заняты своими особо важными делами.» Он бесшумно спрыгнул с кресла, как и подобает потомку гордых львов. Подкрался к ёлке. Принюхался, пахло хвоей, воском и чем-то сладким — кажется, Франц уронил кусочек марципана, когда украшал нижние ветки. Кот чихнул от переизбытка запахов. «Верхушка красивая, — решил Люцифер. — Цель — эта дурацкая звезда. Она слишком высоко, но манит как никогда». Он запрыгнул на нижнюю ветку. Та прогнулась, но выдержала. Вторая — выше. Третья — ещё выше. Игрушки позвякивали, ленты путались в лапах, но Люцифер упорно лез вверх, к своей цели. А потом случилось неизбежное. Ветка, на которую он поставил заднюю лапу, треснула. Люцифер дёрнулся, пытаясь удержаться, но потерял равновесие и рухнул вниз, прямо в кучу игрушек. Ёлка качнулась, заскрипела, но устояла. А Люцифер, приземлившись на ковёр, почувствовал острую боль в передней лапе. Он поднял её — из мягкой подушечки подушечки торчал маленький осколок стекла. Разбилась, наверное, какая-то игрушка, когда он падал. Люцифер посмотрел на лапу, на ёлку, на разбросанные игрушки. И вдруг вспомнил. Он был ещё котёнком, когда впервые увидел это. Тогда они жили не здесь, а в другой квартире, в городе, где было уж больно много шума. Генерал Шмидт — тот самый старый добрый дядька, который привёз его в шарфике — часто навещал их. И Ланда... Он иногда симулировал. Люцифер помнил, как прятался за креслом и смотрел огромными котёночьими глазами. Генерал приходил, и Ланда вдруг, как по щелчку пальцев становился бледным, слабым, жаловался на головную боль, на сердце, на что угодно, лишь бы не ехать на какой-то скучный приём или не заниматься бумажной волокитой. Генерал Шмидт, старый и добрый, верил. Вздыхал, качал головой, говорил: «Ох, Ганс, Ганс... Ну что ж с тобой делать? Отдыхай, я сам всё решу» и уходил. А Ланда, как только дверь закрывалась, вставал с дивана, потягивался и шёл пить кофе — совершенно здоровый, бодрый и довольный. Люцифер тогда не понял, зачем хозяин это делает. А потом понял — чтобы его жалели, думали, что ему плохо и не трогали. «А что, если и мне так попробовать? — подумал Люцифер сейчас, глядя на осколок в лапе. — Ведь правда больно. Но если сделать вид, что очень-очень больно... может, меня тоже пожалеют?» Он лёг на ковёр, вытянулся, прижал больную лапу к грудке, закрыл глаза и жалобно застонал, как умирающий лев в саванне. — Мя-а-а-а... — протянул он. — Мя-а-а-а-а... В спальне Ланды зажёгся свет. Штандартенфюрер только-только начал проваливаться в сон, когда услышал этот душераздирающий вопль и мгновенно проснулся. Он накинул халат, сунул ноги в тапки и чертыхаясь, побежал вниз. Люцифер лежал на ковре возле поверженной ёлки. Вокруг валялись игрушки, ленты, кусочки мишуры. Кот был несчастен, лапа его была прижата к груди, а из подушечки сочилась кровь. Он смотрел на Ланду огромными, полными страдания глазами и тихо, прерывисто дышал. — Лютик! — Ланда опустился на колени рядом с котом. — Что случилось? Что с тобой? Кот застонал громче и попытался лизнуть лапу, но не дотянулся. Его взгляд говорил: «Всё, хозяин, Ich sterbe¹. Ёлка меня доконала. Прощай, жестокий мир». Ланда осторожно взял его на руки. Кот обмяк, прижался к нему и продолжал жалобно мяукать, впиваясь когтями в халат. — Бедный ты мой, — прошептал Ланда, разглядывая лапу. — Бедный страдающий ангел. Что ж ты с ёлкой не поделил? Он понёс кота в ванную, неся его как драгоценность, прижимая к груди и что-то шепча успокаивающее. Люцифер, чувствуя себя в полной безопасности, позволил себе расслабиться и даже немного заурчать — для правдоподобия. Ланда включил свет в ванной, усадил кота на полотенце и начал осторожно осматривать лапу. — Осколок стеклянный, — констатировал он. — Как ты умудрился? Кот наигранно виновато моргнул. Ланда достал пинцет, обработал его спиртом. Люцифер зашипел, но лапу не отдёрнул — он уже вошёл в роль и не собирался выходить из неё раньше времени. — Терпи, — сказал Ланда, аккуратно вытаскивая осколок. — Терпи, мой хороший. Сейчас будет легче. Он промыл ранку, наложил мазь, забинтовал — маленьким аккуратным бантиком, потому что по-другому Ланда попросту не умел. Кот оценивающе смотрел на этот кривой бантик из марли. — Ну вот, — Ланда поднял кота и прижал к себе. — Жить будешь. Но ёлку больше не трогай. Договорились? Кот ткнулся мордочкой ему в подбородок. Договорились, до следующего раза. Ланда выключил свет и понёс кота в спальню — греть, лечить и баловать. — Страдающий ангел, — усмехнулся он, укладываясь в кровать с котом в обнимку. — Знаю я тебя. Ты актёр, Лютик. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на него и снова закрыл, хотя в кошачьем уме промелькнула мысль: «Кто бы говорил. Я у тебя учился».