Помнить вечно

Чхонма оглядел старый скит, который казался таким же скромным, как и прежде. Домик, состоявший всего из одной комнаты и одной кухни, был не просто маленьким, но и обветшалым. Пейзаж долины, окруженной горными вершинами, словно складной ширмой, был прекрасен, но больше смотреть здесь было не на что. На заднем дворе находился огород, за которым настоятельница ухаживала сама, и живописно обустроенный цветочный сад, но всё остальное представляло собой нетронутую природу. В этом самом обычном и удручающе скромном ските невозможно было отыскать ни одного уголка, напоминающего жилище бывшей Императрицы Меча Чо Як-ён. «Какая же она упрямая старуха». Чхонма тихонько цокнул языком, запрокинул голову, чтобы посмотреть в потолок, и… затеял очередную бессмысленную ссору: — Неужели этот проклятый скит когда-нибудь рухнет? Он шатается уже много лет, но всё ещё стоит. — Это потому, что я хорошо о нем забочусь, Благодетель. Старое тело может быть старым сколько угодно, но трудолюбие никуда не денется. Нет ничего лучше, чем немного работы, чтобы отвлечься от недостойных мыслей. В юности она была известна под прекрасным именем Госпожа Красного Лотоса. В расцвете сил она заслужила титул Императрицы Меча, высшую награду для женщины-мастера. В старости она стала монахиней и получила буддийское имя Мёвон. Она прожила бурную жизнь, такую ​​же разнообразную, как и её часто менявшиеся имена. И все же ее нежно улыбающееся лицо оставалось всё таким же безмятежным и прекрасным, позволяя почувствовать ее твердый, непоколебимый дух. — Выпей чаю, Благодетель. Она заварила чай и предложила его Чхонме. Поняв, что Мёвон заварила тот самый Эруи, который он принес с собой, Достопочтенный нахмурился. Увидев явное недовольство на его лице, настоятельница Мёвон слабо улыбнулась: — Прости. Я помню, что ты не любишь его. Но это единственный чай, который у меня есть. — Настоятельница Мёвон сказала это, но в её голосе не прозвучало особой жалости. Почему у тебя всегда есть только эта пресная гадость?! — раздраженно проворчал Владыка. — Ничего не могу поделать. Ты единственный, кто посылает чай этой старой монахине, Благодетель. Мёвон ответила совершенно спокойно, она действительно ничего не могла с этим поделать. Чхонма всегда приносил ей один и тот же чай Эруи, поскольку это была единственная роскошь, которую настоятельница себе разрешала. — Почему бы тебе не попробовать что-то ещё? В мире так много сортов чёртова чая, почему ты так упрямо придерживаешься Эруи? — Зачем? Мне нравится этот чай. Время идёт, люди меняются, но одно остаётся неизменным — этот чай Эруи. Поэтому я испытываю к нему сильную привязанность. Это вкус моего детства, поэтому он мне никогда не надоедает. Чай Эруи выращивали только в окрестностях горы Эмей в провинции Сычуань. Мёвон, происходившая из секты Эмей, с детства пила его. Если бы она осталась в секте, она могла бы пить его сколько душе угодно, но теперь она жила далеко от Сычуани, в провинции Цинхай. Чхонма прекрасно знал, почему она решила жить в уединении именно в этих далеких горах Куньлунь, и поэтому не мог ответить на ее слова. Он молча пил чай с самым обиженным видом, а Мёвон улыбнулась, наливая чай в свою чашку. За то немалое время, что потребовалось, чтобы выпить чашку чая, ни один из них больше не произнес ни слова. Мёвон, давно допившая прошлогодний чай и сильно соскучившаяся по нему, молча наслаждалась ароматом. Чхонма, чей разум был полон противоречивых мыслей, осуждающе смотрел на пейзаж за окном. Спустя некоторое время Мёвон, вполне насладившись чаем, осторожно поставила чашку. Чхонма по-прежнему молча сидел, безучастно глядя на горы, окружающие Долину Возвращающихся Душ. — В этом году поминальная служба прошла хорошо. Как всегда, клан Чжугэ прислал подношения. Они отправляют их в это далекое место, не пропуская ни одного года. Это действительно в духе благодетельницы Чжугэ, не правда ли? Мёвон, поставив чашку на колени, заговорила несколько ностальгическим тоном. Чхонма услышал её слова и холодно улыбнулся: — Да. Это определённо похоже на неё. И правда, она никогда ничего не забывала. Любовь, ненависть, обиду. Даже спустя сорок лет она ничего не забыла. Ничего не забыла и никого не простила. Чхонма испытывал к той женщине одновременно и благодарность, и ненависть. Он был благодарен ей за то, что она не забывала «его» всю свою жизнь, и ненавидел её стремление обвинять самого Чхонму в последствиях грехов, которые совершил вовсе не он. — …Ты ведь слышал, что она при смерти? — Да. Мне сообщили. Ей ведь уже больше семидесяти. Владыка ответил равнодушно. Мёвон подняла на него встревоженный взгляд: — И что же ты собираешься делать? — О чём это ты? — О подвеске Цилинь. — А что с ней? — Я сейчас ударю тебя, в конце концов, — настоятельница медленно выдохнула и продолжила, собрав в кулак всё своё терпение: — После смерти Благодетельницы Чжугэ Силянь подвеска Цилинь попадёт в руки её сына. А после смерти Юньцзина в мире не осталось никого, кто бы не знал, на что способна подвеска Цилинь. Если этот ребёнок, Угён, завладеет ей, очевидно, что он сделает. Даже если у него самого нет такого намерения, его подтолкнёт давление окружающих. — Пусть делает, что хочет. Какая разница. — Благодетель Чхонма! — Не ори на меня. Это не мое дело, так что пусть делает, что хочет. Что бы кто ни говорил, я действительно убийца его отца. И я не намерен препятствовать законной мести. Чхонма изогнул губы в неприятной улыбке. Мёвон, увидев эту типичную для него реакцию, тихо вздохнула и опустила голову. Слова Чхонмы не были хвастовством или ошибкой. Он действительно убил великого Героя Меча, Бэк Унджона. А упомянутый сын госпожи Чжугэ Силянь, Бэк Угён, также был сыном и этого самого Героя Меча. Бэк Унджон, адепт Куньлуньской секты, был благородным и добросердечным человеком. В молодости он стал названым братом Госпожи Красного Лотоса, Чо Як-ён, и мужем одной из трёх великих женщин мира боевых искусств, Госпожи Зелёного Бамбука, Чжугэ Силянь. Он был героем среди героев, покорившим целую эпоху. Около сорока лет назад три самые красивые женщины праведной секты были известны под высокими титулами Госпожа Красного Лотоса, Госпожа Зеленого Бамбука и Госпожа Белого Цветка. Они носили одежду красного, зеленого и белого цветов соответственно, как и предполагали их имена. И они были очень близки, называя друг друга сестрами. В отличие от Чо Як-ён, которая больше интересовалась боевыми искусствами, чем любовью, или Наньгун Хо, которая была помолвлена ​​еще в утробе матери и вышла замуж рано, Чжугэ Силянь, наслаждавшаяся вниманием публики, распространяла многочисленные слухи о своих романах, что вполне соответствовало ее выдающейся красоте. Для драгоценной дочери клана Чжугэ, известной своим блестящим талантом и являвшейся самой красивой женщиной своего времени с бесчисленными поклонниками, это, пожалуй, было естественным развитием событий. Но ее беззаботные любовные истории закончились, когда она встретила Героя Меча, Бэк Унджона, из Куньлуня. Она с первого взгляда влюбилась в его привлекательную внешность и непоколебимый характер и, забыв обо всем стыде, следовала за ним повсюду, пока наконец не завоевала его сердце. «Это были дни словно сон…» Все стремятся приукрасить свою молодость, но для Чо Як-ён это было особенно важно. Для неё молодость означала время, когда жил Бэк Унджон, и за всю её жизнь не было времени прекраснее этого. Её друзья были лучшими людьми своего времени, никогда не колебались поступать правильно и были смелы в своих стремлениях. Праведный и непоколебимый Герой Меча, Бэк Унджон. Блестящая и остроумная Госпожа Зелёного Бамбука, Чжугэ Силянь. Добродетельная и прекрасная Госпожа Белого Цветка, Наньгун Хо. И муж Госпожи Белого Цветка, Пэн Цзяхуэй из секты Пяти Тигров, известный как самый лихой воин в мире боевых искусств. Чо Як-ён до сих пор отчетливо помнила ослепительные дни, проведенные с ними. Воспоминания о том, как они обсуждали поэзию и литературу, гуляя среди ив у озера, и как скакали верхом на лошадях по ночам, узнав о какой-либо несправедливости, оставались незримой иллюзией, которая все еще пленяла ее. Но те прекрасные дни уже никогда не вернутся. Пэн Цзяхуэй и Наньгун Хо исчезли во время кровавой бойни в провинции Хунань, произошедшей более сорока лет назад, а Герой Меча, их опора, погиб на горе Линчжун из-за подвески Цилинь. — Как ты и сказала, весь мир знает, что такое подвеска Цилинь. Смерть Юньцзина сделала её настолько знаменитой, так как же ты можешь надеяться, что они когда-либо забудут о ней? С этими словами Владыка снова улыбнулся. Чо Як-ён, которая когда-то ненавидела и презирала Чхонму до смерти, могла лишь горько улыбнуться в ответ, глядя на человека, который теперь выглядел точно так же, как в те времена. Именно он начал кровавую бойню в провинции Хунань и убил ее названого брата, Героя Меча. Если бы она случайно не узнала правду о подвеске Цилинь, она бы до сих пор считала Чхонму своим врагом, мечтая о дне, когда отомстит. К сожалению, она всё же узнала эту правду, хотя и с опозданием. Истинную природу событий, произошедших в том году на горе Линчжун, знали, помимо Мёвон, лишь два человека: сам Чхонма, не умевший оправдываться, и Чжугэ Силянь, считавшая себя жертвой и отказывавшаяся признать свою неправоту. Так и вышло, что мир помнил только историю, рассказанную Чжугэ Силянь, и верил только ей. Сын Бэк Унджона, Угён, оказался в аналогичной ситуации. Он знал только, что Чхонма убил его отца, но не знал, почему. Упрямая Чжугэ Силянь не рассказала правду даже единственному сыну. — Достаточно того, что подвеска Цилинь однажды призвала к кровопролитию семьи Бэк. Не хотелось бы снова услышать о ней, не так ли? Мёвон, забыв обиды своей юности и теперь проживая оставшуюся часть жизни в уединении и покое, говорила серьёзно, всё ещё не в силах разорвать оставшиеся связи со светским миром. Она не хотела, чтобы кто-то ещё пострадал. Бэк Угён, сын её трагически погибшего брата, и Чхонма, которому пришлось убить этого брата собственными руками. Теперь для неё они оба были бесценными людьми. — В этой вашей праведной секте говорят, что сын не может жить под одним небом с убийцей своего отца, верно? Тогда я должен позволить ему исполнить свой долг. Разве недостаточно того, что я оставил этого ребенка без отца, ты хочешь, чтобы я сделал из него еще и сына, который не исполнил свой долг? Воистину, я не могу допустить подобного непотребства. — Ты не сделаешь его послушным сыном, а только создашь ему вечную скорбь. Пожалуйста, Благодетель Чхонма, забери себе подвеску Цилинь. Это лучшее, что ты можешь для него сделать. — Забрать обратно то, что я когда-то дал? Я, может быть, и творил что угодно в своей жизни, но о подобном ты не можешь просить даже меня. — У подвески Цилинь осталось ещё две попытки. Никто не знает, сколько ещё жизней они унесут. Кровавая катастрофа может произойти непреднамеренно. Как можно избежать случайностей? — Нет. Осталась одна попытка. — Что ты сказал? — Остался только один шанс, — сказал я. Чжугэ Силянь воспользовалась ещё одной попыткой по собственной прихоти. Это произошло примерно через семь лет после «его» смерти. Чхонма до сих пор отчетливо помнил тот день. Вид той женщины, которую он не простил бы, даже если бы разорвал ее на куски, Чжугэ Силянь, стоящей перед ним с ребенком, похожим на Юньцзина, — это воспоминание он никогда не забудет. — Вы встречались с Благодетельницей Чжугэ после смерти её мужа? — удивленно спросила Мёвон, узнав ранее неизвестный факт. Чхонма кивнул. Он откинулся назад и заговорил о событиях этого дня так, будто в них не было ничего особенного. — Я пришёл, когда Чжугэ Силянь уже была там. С ней был тот ребенок, Угён. Прошло семь лет со смерти Юньцзина, но эта девица ничуть не изменилась. Те же змеиные глаза и то же упрямство, которое никогда не позволит ей признать свои ошибки. В тот день он впервые увидел Бэк Угёна. Острая линия подбородка, явно унаследованная от матери, и глубокие глаза, как две капли воды похожие на глаза отца. На лице мальчика искусно смешивались образ единственного человека, которого Чхонма когда-либо любил, и образ врага, который стер этого человека с лица земли. На мгновение Владыка был очарован, потому что почувствовал в ребенке его отца, но, посмотрев на мать, держащую его за руку, он вдруг ощутил к тому же ребёнку невыносимое отвращение. — Что-нибудь случилось, когда вы встретились? — обеспокоенно спросила Мёвон, хорошо зная ядовитый характер Чжугэ Силянь и неукротимую вспыльчивость Чхонмы. — А, ничего особенного не произошло. Чжугэ Силянь, может, и упрямая, но не глупая. На самом деле, она до невозможности сообразительна. И она из тех, кто во всем должен добиваться своего. Она использовала подвеску, чтобы призвать его в горную долину, где находились две скалы, обращенные друг к другу. Когда он прибыл, Чжугэ Силянь стояла на противоположной от обещанного места скале. Она стояла там и указывала на него пальцем, сказав ребёнку, что он и есть тот самый Чхонма. — Этот человек — убийца твоего отца. Ты должен убить его, чтобы отомстить за горе твоей матери. Ее голос, полный отчаянной злобы, был отвратителен. А затем, не сказав больше ни слова, она спустилась с горы. Чхонма был настолько ошеломлен, что даже не стал ее преследовать. — …Если бы не ребёнок, которого она тогда ждала, я бы в тот же день стёр клан Чжугэ с лица земли, — добавил Владыка, словно эта мысль только что пришла ему в голову. — Но из-за него я колебался и упустил эту возможность. Я действительно хотел стереть с лица земли всех, у кого нашлась хотя бы капля крови Чжугэ. Глубокие глаза Чхонмы потемнели. Он сложил руки перед собой и уставился на них. Яркое видение возникло и исчезло перед его мысленным взором. Образ того времени, когда эти его руки были запятнаны кровью человека, которого не следовало убивать, был настолько отчетлив, что он, вероятно, уже никогда не сможет забыть. — В этом отношении её сын не исключение. Он может быть сыном Юньцзина, но он также и ребенок этой девицы. Ты спрашивала, как я отношусь к этому ребёнку? Да, я люблю его. Но в то же время он вызывает ненависть. Я еще не принял решения. Какую из двух унаследованных им кровей мне следует предпочесть. Настоятельница Мёвон смотрела на Владыку печальными глазами. Она прекрасно понимала, что он чувствует. Когда она узнала правду о подвеске Цилинь, и всё погрузилось в хаос, она испытывала точно такие же чувства. Ей было жаль Чхонму, но она не могла простить его. Она злилась на него за то, что он допустил такую ​​ситуацию, хотя и понимала, что этого было не избежать. — Иди и встреться с этим ребёнком, Благодетель Чхонма. Пережив столько горя и бесчисленных сожалений, она, теперь обретя покой, спокойно посоветовала это. Горький взгляд Владыки обратился к ней. Она посмотрела в его темные глаза и тихо улыбнулась: — Если ты будешь нести это бремя в одиночку, ты никогда не сможешь его преодолеть. Твоя боль слишком глубокая и давняя, чтобы ты мог справиться с ней одной лишь силой. Поэтому иди и познакомься с «его» сыном. Я не говорю, чтобы ты держал его рядом с собой. Просто наблюдай за ним издалека. Даже так ты сможешь понять, что этот ребенок на самом деле собой представляет для тебя. Взгляд настоятельницы, устремлённый на Чхонму, был кристально чистым. Спокойным, задумчивым, но при этом прозрачным. Пойти и встретиться с ним? Чхонма молча обдумывал совет Мёвон. — Ему сейчас столько же лет, сколько было покойному Юньцзину?.. Идея была не особенно привлекательной, но, кажется, имела смысл. Мёвон была права. Если бы это была проблема, которую можно решить, просто хорошенько обдумав, он бы не носил её в своём сердце до сих пор. Пока Владыка был погружен в свои мысли, до его ушей неожиданно донесся тревожный звон колоколов. Удивленный этим звуком, совершенно не вписывавшимся в безмятежную атмосферу скита, Чхонма поднял голову. Настоятельница Мёвон с немного растерянным выражением лица посмотрела в сторону долины. Долина Возвращающихся Душ представляла собой котловину в форме тыквы, с округлыми боками и узким горлышком. Если не спускаться сюда с неба, как это сделал Чхонма, то вход и выход отсюда был только один, располагавшийся в конце этого самого горлышка. Оттуда и доносился громкий звон. — Что это за звук? — спросил Чхонма. Настоятельница, прислушиваясь к непрекращающемуся звону колоколов, рассеянно ответила: — Он исходит из охранной Печати, которую я выстроила за пределами долины. Похоже, кто-то пытается проникнуть внутрь. — Кто бы осмелился на такое? Неужели еще остались люди, которые не знают, что это место, хотя и называется Долиной Возвращающихся Душ, на самом деле является Долиной Невозврата? — В горах бродят не только те, кто знает дорогу. Иногда люди теряются там и забредают сюда случайно, блуждая по окрестностям. Пока они разговаривали, звон колоколов не прекращался. Чхонма всё больше раздражался от громкого шума, а на лице Мёвон появилось настоящее беспокойство. Наконец она, не выдержав, встала и надела туфли: — Похоже, кто-то слишком глубоко проник в эту Печать. Обычно внешнего её строя уже достаточно для того, чтобы оттолкнуть тех, кто случайно сюда забрел, чтобы они не пострадали, а попасть в ловушку можно только угодив во внутреннюю её часть… Колокол всё ещё звонит, так что, похоже, кто-то застрял во внутреннем строю. Мне следует пойти и вытащить этих людей. Словно она действительно намеревалась просто пойти и выпроводить незваных гостей, настоятельница Мёвон встала и направилась к двери. — Ты что, действительно собралась идти туда с пустыми руками, не зная, кто пришел и с какими намерениями? Для человека, прожившего всю свою жизнь в мире боевых искусств, её неосторожность была чрезмерной, и Чхонма окликнул её, всем своим видом выражая сомнение. Одно дело, если бы она была мастером техник работы ладонями, но Мёвон была фанаткой меча, прожившей всю свою жизнь с этим самым мечом в руке. Что она будет делать, если выйдет с пустыми руками и попадёт в беду? — Зачем буддисту оружие, Благодетель? Оставайся здесь. Я сейчас вернусь. Мёвон лишь слабо улыбнулась, словно говоря, что всё в порядке, и ушла, так и не прихватив с собой ничего. Наблюдая за её уходом, Чхонма цокнул языком. «Неужели она думает, что раз она сама сложила оружие, то все остальные в мире такие же идиоты?!» Чхонма отмахнулся от её оправдания, что она не носит меч, потому что буддистка, как от чего-то, над чем посмеялась бы даже проходящая мимо собака. «Глупая Мёвон.» Звон колокола не прекращался. Ему ничего не оставалось, как встать со своего места и последовать за ней. Он был в долгу перед Мёвон за то, что она каждый год проводила поминальную службу по Юньцзину. Он не мог допустить, чтобы кто-то причинил боль этой сумасшедшей старухе. * * * Когда Чхонма прибыл к Печати, установленной у входа в долину, ситуация оказалась несколько иной, чем он ожидал. Владыка легонько постучал по спине Мёвон, которая смотрела на Печать с выражением полного недоумения, совсем не похожим на её обычное спокойствие. Как будто её поймали на чем-то противозаконном, изумленная настоятельница резко обернулась, чтобы посмотреть на него. Прекрасно понимая, что она оказалась в сложной ситуации, Чхонма, наивно улыбаясь, поинтересовался: — А что тут происходит? Щеки Мёвон покраснели. Она выглядела так, будто вот-вот умрет от стыда. Запинаясь, монахиня произнесла: — В печати застрял человек… вот. Да, ему тоже так показалось. В Печати оказался человек, совершенно не осознающий их присутствия, хотя они находились всего в десятке шагов от него. Человек корчился на земле, тяжело дыша, с лихорадочным взглядом. Это было очевидно. Чхонма с интересом посмотрел на него сверху вниз. Парень, извивавшийся и катавшийся по земле, словно змея, посыпанная солью, имел подозрительно знакомое ему лицо. Хвост, который Хо Ванпхён навязал ему не так давно. «Он ослушался меня!» Чхонма цокнул языком и задумался. Кажется, он достаточно ясно приказал, чтобы никто не смел следовать за ним, и не менее ясно он угрожал расправой. Что это за бестолковое существо?! Владыка обычно был безжалостен к людям, которые не подчинялись его приказам, но, как ни странно, на этот раз он был не так уж и зол. Во-первых, он примерно представлял себе план, который придумал Хо Ванпхён, и теперь почти не удивился. Во-вторых, сцена, которую он сейчас имел удовольствие наблюдать, была довольно впечатляющей. Осточертевший телохранитель лежал на спине на земле. Его талия была захватывающе выгнута, словно кто-то его держал, а ноги широко раздвинуты в непристойной позе. Верхняя одежда почти полностью сползла, расстегнувшись, когда он катался по земле, а нижняя одежда находилась в ещё более живописном состоянии. Длинные волосы выбились из-под повязки и разметались по земле и обнажённой коже, тронутой многообещающим румянцем. В расфокусированных глазах читалась смесь страха и удовольствия — зрелище, от которого кружилась голова. — Нет. Не делайте этого! Отчаянные крики человека разносились над долиной. Его реакции были настолько сильными и откровенными, что с первого взгляда можно было понять, где его трогают и что с ним делают. Он задыхался, извивался и дрожал всем телом, слезы текли по уголкам его покрасневших глаз. — Нет. Пожалуйста. В его голосе звучала глубокая боль, но затем последовал стон, такой сладкий, что мог бы возбудить даже евнуха. Любой мог видеть, что мужчину насилуют. Его тело беспомощно извивалось, и, хотя нападавший был невидим, на общее впечатление это никак не влияло. Чхонма, увидев столь редкое зрелище, почувствовал вдруг, как его настроение значительно улучшилось. С человеческой точки зрения, конечно, это зрелище было бесконечно жалким и удручающим, но Владыка, наблюдая за ним, как обычно, думал о чём-то своём. Раньше, когда он пытался отыграться на этом дураке в ванной, тот был бестолков и неподвижен, как доска, но теперь неожиданно оказалось, что он может устроить настоящее представление. «О боже. Посмотрите только, как он двигается. Ах ты, двуличная скотина…» Владыка жадно облизнул губы, глаза его заблестели: — Кхм… Прости, какое именно заклинание ты использовала, чтобы привести этого человека в такое состояние? Это что, та запрещённая печать, что истощает мужскую силу, питаясь энергией Ян? Немного неожиданный выбор для монахини… Но не осуждаю. Чхонма задал свой вопрос с неподдельным интересом, и на его лице играла мрачная улыбка. Упомянутая запрещённая техника, предназначенная для истощения мужской жизненной силы, была разновидностью иллюзорной формации, вызывающей похоть, и тайным искусством некоторых женщин-заклинательниц, практикующих техники Инь. Настоятельница Мёвон, которая непреклонно сохраняла свою девственность более семидесяти лет, была настолько потрясена возмутительным подозрением Владыки, что у неё от удивления отвисла челюсть. Ее уже смутило абсурдное состояние незваного гостя, совершенно не соответствующее природе установленной ею Печати. С неописуемо покрасневшим лицом она поспешно объяснила: — Бога ради, что ты несёшь?! Нет, дело не в этом! Это простая иллюзорная формация. Она призвана всего лишь отпугнуть человека, показав ему то, чего он боится больше всего. Обычно этого вполне хватает, чтобы избавиться от кого угодно. Я не знаю, почему этот человек сейчас ведёт себя так! Прежде чем она успела закончить объяснение, послышался еще один пронзительный стон. Словно пытаясь остановить кого-то, кто пытался проникнуть в его тело, парень на земле стиснул зубы и поднял руки, будто отталкивая кого-то. Но нападавший, казалось, неустанно продвигался вперед, отчего несчастный ещё сильнее выгибал бедра и еще более непристойно раздвигал ноги. Он переживал все настолько непосредственно, что, если бы кто-то не знал, что несчастный оказался в ловушке, можно было бы подумать, что его насилует призрак. — Боже… Я действительно не понимаю. — Возможно, он что-то неправильно задел. Или, может быть, печать так долго стояла без дела, что какая-то её часть сломалась? — Я тоже так думаю, поэтому не могу просто так, в спешке, расформировать её, — настоятельница Мёвон выглядела всё более озадаченной. — Это займет некоторое время. Боже… Боже, что мне делать?! — Не торопись, пожалуйста. Сделай всё как следует, — с готовностью поддержал и успокоил её Владыка. По мере того, как виртуальный половой акт перед ее глазами становился все более напряженным, настоятельница Мёвон изо всех сил пыталась безопасно деактивировать Печать. С другой стороны, Чхонма, для которого задержка с деактивацией означала ещё больше развлечения, неторопливо наблюдал за происходящим, устроившись поудобнее и даже не пытаясь как-то помочь. Мун Со, с его длинными ногами, «идеально подходящими для обхвата мужской талии», сильной спиной и упругими, хорошо сформированными ягодицами, действительно изначально был во вкусе Владыки. Более того, если бы Чхонма встретил его случайно на улице, а не по выбору своего ученика, Мун Со уже давно испытал бы в реальности то, что сейчас переживает в иллюзии… — Это странно. Печать в полном порядке. Ничего особенно плохого в ней нет. Мёвон, которая скрупулезно проверяла различные части формации, чтобы спасти несчастного молодого человека от самоистязания, повернулась к Чхонме с немного раздраженным видом. Тот лишь молча поднял бровь. Мёвон начала подозревать неладное, но всё же продолжила: — Я думаю, это происходит не из-за моей печати, а из-за этого человека. Я не знаю, что это, но, похоже, он чего-то настолько сильно боится, что сам увяз в этой иллюзии по уши. Возможно, он недавно слишком измотал свой организм, а если нет, то, возможно, подвергся какому-то ужасному испытанию. Например… — Лидер секты! Нет. Пожалуйста,. — …подвергся подобному «воздействию» со стороны человека, которого он называет «лидер секты». Выражение её лица вдруг странно ожесточилось. Она внимательно прислушалась к словам «лидер секты», которые неизвестный неоднократно бормотал, а затем с подозрением посмотрела на стоящего перед ней Благодетеля. Легко проигнорировав подозрительный взгляд, который она на него бросила, Чхонма лишь пожал плечами, как будто это не имело к нему никакого отношения: — Ты чего-то от меня ожидаешь? — Тот самый «лидер секты», к которому обращается этот человек, это ведь ты, Благодетель? — Понятия не имею, о чём ты. — …Что ты с ним сделал, скотина?! — Ничего особенного. По крайней мере, я не зашёл так далеко, как этот парень себе представляет. Должно быть, он тайно мной восхищается. В конце концов, я довольно симпатичный. Чхонма ответил настолько бесстыдно, что настоятельнице стоило немалых усилий отказаться от желания ударить его. Об этом было не принято говорить, но вообще-то все знали, что Достопочтенный Демон — содомит. И Мёвон, тоже прекрасно знавшая, что Чхонма спит только с мужчинами и никогда в своей жизни не прикасался к женщинам, ничуть не поверила его оправданию. — Ты серьёзно это говоришь?! Этот несчастный благодетель моложе Угёна. Он выглядит так, будто мог бы быть твоим внуком! — Вот именно! Разве не нормально, что он в своём возрасте изо всех сил стремится к прекрасному? Ты не можешь его в этом винить. — Блять. Да чтоб тебя… — Ты собираешься оставить этого ребёнка в таком состоянии? Если ты не освободишь его сейчас, кажется, его ждёт ещё один раунд со мной… Услышав лукавое замечание Чхонмы, Мёвон повернула голову и увидела, как несчастный, тяжело дыша, трясет бедрами, словно достигая оргазма. Она поспешно начала деактивировать Печать, горячо повторяя имя Будды в своем сердце. — Боже, и зачем только вы оба сюда притащились?.. — Не отвлекайся, пожалуйста. И будь осторожнее. Оказывается, он невероятно талантливый. — Что, прости?.. Владыка пожал плечами с самым невинным видом: — Ну. Это единственный человек, который смог меня выследить и догнать. Что это, если не настоящая любовь, Мёвон, а? Наконец, настоятельница деактивировала защитную Печать и приблизилась к извивающемуся на земле парню. Роскошное молодое тело непристойно дергалось. Это была сцена, полная похоти, которую она никогда не испытывала даже в расцвете лет, и она не знала, куда смотреть. Она подошла к человеку, который всё ещё был не в себе, и надавила на одну из его акупунктурных точек, заставив его окончательно потерять сознание. Вспотевшее и обжигающе-горячее тело мгновенно обмякло у неё на руках.