Помнить вечно

Честно говоря, ему было всё равно, настоящий этот Юн Сынхё или поддельный. Встреча с любым из них доконала бы его окончательно. Теперь он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Но Юн Сынхё, пребывавший в своём обычном безмятежном настроении, и не подумал сейчас же провалиться под землю, а вместо этого любезно сообщил: — Ты же помнишь взрыв на прогулочном корабле, правда? Тебя ударило осколком в спину, и рана оказалась серьёзной. Тебе оказали кой-какую первую помощь, но, как я слышал, рана всё равно воспалилась. Ты был без сознания четыре дня. Мун Со болел вовсе не из-за дурацкого осколка, он страдал лихорадкой просветления, вызванной слишком шокирующей правдой. Но остальные, не подозревая о его тягостных переживаниях, похоже, истолковали происходящее с ним так, как им было легче понять. — Хорошо… — К счастью, ты наконец пришёл в себя. Теперь тебе следует сосредоточиться на выздоровлении. Мун Со безучастно смотрел на Юн Сынхё, который говорил с ним предельно мягким, успокаивающим тоном. Разница между знанием и незнанием была огромна. Если бы всё это произошло, когда он ничего ещё не знал, он был бы бесконечно благодарен Юн Сынхё за заботу и уже извинялся бы за причиненные неприятности. Но сейчас, догадавшись обо всём, он ничего не мог с собой поделать, — каждое действие этого человека казалось ему отвратительным фарсом. — …Я пить хочу. Извини, что беспокою тебя, но не мог бы ты принести мне воды? Едва дослушав его просьбу, высказанную усталым до крайности голосом, Юн Сынхё тут же протянул ему чашку с водой. Принимая чашку, Мун Со легонько коснулся его ладони кончиками пальцев. Прикосновение было приятным. Кожа этого человека была словно шёлк. В тот момент, когда Мун Со наконец понял, кто перед ним, его и без того бурные эмоции вырвались наружу. На ещё незажившей как следует ране, открытой и уязвимой, проступила свежая кровь от нового потрясения. Мун Со спрятал лицо за чашкой, жадно глотая воду. На шее у него вздулась вена, он изо всех сил пытался сдержать нарастающее волнение. — Тебе вредно пить так быстро. Пей медленнее. Чхонма, не обращая внимания на его переживания, сейчас же упрекнул его с притворной заботой. Мун Со проигнорировал его и выпил всё до дна. Чашка теплой воды всё же помогала немного унять кипящий внутри него жар. Он даже смог сообразить, что, если бы он последовал зову сердца и бросился на это чудовище прямо здесь и сейчас, подобная глупость не принесла бы ему ничего, кроме новых неприятностей. Ему нужно было набраться терпения. Чхонма не был противником, которого можно победить, полагаясь исключительно на ненависть. Нужно время. Независимо от того, выбрал бы он мстить или просто сбежать, всё, что касалось Чхонмы, не могло быть исполнено импульсивно, без серьёзной подготовки. — Я устал. Буду спать. Буйство его безрассудных эмоций, то нарастающих, то остывающих, еще больше истощило его. Его тело, еще не оправившееся, не могло выдержать чрезмерного эмоционального напряжения. Мун Со натянул на себя одеяло, которое было под ним, и зарылся в постель. Холодные руки и ноги казались ему ужасно тяжелыми, словно свинцовыми. По телу пробежал озноб; скорее всего, он простудился. «Это было бы просто идеально. Ожоги, лихорадка, а теперь еще и простуда. В таком случае я точно стану инвалидом, — ты добьёшься своего и оставишь меня в покое, чёртов демон». Мун Со душераздирающе вздохнул, закрывая тяжелые веки. Раньше он думал, что в последнее время ему немного не везет, но ситуация только ухудшалась. Теперь казалось, будто на него обрушились все несчастья этого мира. И самым неотвратимым из них была полнейшая катастрофа, которая называлась «Чхонма». Одним лишь своим существованием бывший Владыка Чхонсана изменил его жизнь, а ради собственного удовольствия разбил ему сердце вдребезги. Тем временем, сама «катастрофа», ни о чём не догадываясь, мягко улыбнулась ему и как ни в чём не бывало сказала: — Конечно. Поспи ещё, если нужно. До утра ещё далеко. Сказав это, Чхонма, кажется, и не подумал покинуть комнату. Неужели он собирался остаться здесь и присматривать за ним всю ночь? Мун Со, который уже сонно закрыл глаза, снова резко открыл их и посмотрел на Владыку: — …А ты? Брат Юн, ты не собираешься отдохнуть? — Я решил сегодня ночью посидеть здесь. — Что?! Зачем это? Не думаю, что моё состояние ухудшится, я уже совсем поправился. Почему бы тебе не пойти отдохнуть? Чёрт, мне жаль, что я такая обуза… Он был уверен, что ни за что не сможет заснуть, если Чхонма будет рядом, но тот напрочь отказывался уходить. Конечно, персонаж Юн Сынхё был известен своей внимательностью и заботливостью, но это был уже перебор! Кажется, этот демон настолько отдался роли, что Мун Со не знал, что и думать. — Ты не обуза, Мун Со. Мой разум успокоится только если я смогу наконец о тебе позаботиться. Заметив, что Сорняк всё ещё смотрит на него с таким видом, будто его только что огрели доской по затылку, Чхонма тихонько усмехнулся. Осторожно протянув руку, Владыка нежно погладил его по волосам. Это был спокойный, ласковый жест, немного удививший его самого. — Спи. Я останусь рядом с тобой. «Это-то меня, блять, и пугает, если честно»… Безмятежный голос затих, когда мягкие кончики пальцев оторвались от его лба. «Я останусь рядом с тобой». В этих словах чувствовалась какая-то странная интонация. Казалось, бывший Владыка говорил не только о сегодняшнем вечере. Это звучало почти как клятва. Но что бы ни подразумевал Чхонма, теперь Мун Со знал, что этому не суждено сбыться. Если он больше не мог доверять даже словам этого демона, сказанным им напрямую, как он мог поверить какому-то смутному намёку? Мун Со на собственном опыте убедился, что даже слова, затрагивающие самые сокровенные уголки человеческого сердца, запросто могут оказаться ложью. В клятвах Чхонмы не было ни капли искренности. Этот человек лгал всю свою невообразимо долгую жизнь и, вероятно, теперь не смог бы произнести ни слова правды, даже если бы захотел. *** Деревня Юсян, небольшое поселение на берегу озера Дунтин, ничем не отличалась от сотен таких же убогих деревушек, разбросанных повсюду на Центральных Равнинах. Хотя она находилась не слишком далеко от озера, всё же этого расстояния оказалось достаточно, чтобы рыбаков здесь обитало немного, а поскольку деревня эта прозябала ещё и в стороне от императорской дороги, путешественников и прочих незнакомцев здесь встречали ещё реже. Единственным в деревне Юсян заведением, где подавали еду, была гостиница «Чонсон». Несмотря на своё громкое название, означавшее «Тысяча сосен», это было на редкость скромное место всего с двумя комнатами, в одной из которых проживал хозяин, а еду можно было получить только под навесом во дворе. В основном эта бестолковая, по сути, гостиница обслуживала местных жителей, поэтому цены здесь были низкими, а кухня — отвратительной. У хозяина гостиницы, У-чуна, недавно возникла неожиданная проблема. Новый постоянный клиент повадился посещать его заведение почти ежедневно, и обслуживать этого господина оказалось весьма непростой задачей. — Добро пожаловать! Сегодня надоедливый клиент У-чуна явился снова. Узнав его ослепительную фигуру издалека, У-чун поклонился так низко, что у него чуть не сломалась спина. Клиент, которого он приветствовал, на первый взгляд был богатеньким дворянином. Он был одет в редкие шелка, которые казались дороже всей гостиницы, носил очки на носу, нефритовый кулон на поясе и даже держал в руках чудесно расписанный складной веер. Он выглядел безупречным дворянином, словно сошедшим с картины. За всю свою жизнь У-чун никогда не встречал никого столь красивого и воистину аристократичного. Одного лишь величественного вида этого человека было достаточно, чтобы внушить трепет кому угодно. — Чашку чая. И принесите мне бумагу для письма. Едва усевшись, постоянный клиент сделал свой обычный заказ. Тут надо сказать, что упомянутая выше проблема хозяина «Тысячи сосен» заключалась именно в том, что его заведение могло похвастаться только самым дешёвым и гадким на вкус темным чаем, который без особых хлопот можно было хранить почти вечно. В первый день, ничего не зная, У-чун долго колебался, прежде чем сдуру подать то, что у него было. Клиент даже не притронулся к чаю, просто оставил деньги и ушел. Хотя хозяин и ожидал подобного исхода, учитывая роскошный наряд господина, на самом деле это было одновременно неловко и возмутительно. На другой день тот же клиент вернулся примерно в то же время. Напряженный У-чун, решивший не повторять свою ошибку, достал свой тайный запас отборного чая «Дундин». Но молодой господин снова ушел, не притронувшись к чашке, только оплатив счет. В этот момент гордость пожизненного владельца гостиницы была задета, и в нем проявилось упрямство. И вот, на третий день, У-чун преподнес треклятому дорогому гостю драгоценный юшаньский чай, который ему удалось раздобыть после долгих уговоров у старосты деревни. Господин сразу отодвинул в сторону ароматный чай и продолжил яростно писать на дешёвой бумаге, принесённой У-чуном ранее. Он больше походил на человека, пришедшего сюда не за чаем, а за возможностью написать и отправить очередное письмо. Заинтригованный тем, что этот городской сумасшедший так сосредоточенно там пишет, У-чун осторожно заглянул через его плечо и увидел ужасающие слова вроде «собственноручно забью ублюдка насмерть» и «этот дедушка немного недоволен». Молодой господин, обычно писавший всего несколько строк, сегодня стремительно скользил кистью по бумаге, быстро заполняя иероглифами весь лист. Закончив письмо, клиент ушёл, снова оставив чай нетронутым. Раздумывая о том, что несчастному получателю вряд ли слишком понравится сегодняшнее письмо, У-чун тотчас же убрал со стола. И вот, сегодня был четвёртый день. День решающей битвы, ради которой хозяину «Тысячи сосен» пришлось ещё до рассвета сбегать в соседнюю деревню! На этот раз У-чун действительно собрался с духом и купил чай «Сунбай Чанцин» — «Вечнозелёная сосна и кипарис». Таэль этого чая стоил ошеломляющие полсеребряной монеты, но он считал, что оно того стоит, если только неугомонный клиент его выпьет. В конце концов для У-чуна это стало делом всей жизни, вопросом гордости! Он не был нищим; он не собирался брать деньги даром. Даже с откровенных сумасшедших. Если У-чун брал деньги гостя, то должен был обеспечить его едой и питьем. Таково было кредо У-чуна! Он даже прошел ускоренный курс по правильному завариванию чая у деревенского старосты, энтузиаста чайной церемонии. Конечно, это был всего лишь однодневный урок, поэтому до настоящего мастера У-чуну было ещё далеко, но основы он усвоил. Считалось, что холодная родниковая вода лучше всего подходит для заваривания чая, поэтому на рассвете он отправился за ней в горы за деревней. Он вымыл и высушил всю чайную посуду и использовал её впервые в тот день только после получения заказа. Пока У-чун был сосредоточен на тщательном заваривании чая по всем правилам, на его курносом носу выступили капельки пота. — Ваш чай готов, молодой господин. Это чай «Сунбай Чанцин». Он с гордостью произнёс это мудрёное название невообразимо роскошного чая, о котором даже не слышал до вчерашнего дня, и подал его злосчастному клиенту. Но тот, казалось, не проявил совсем никакого интереса. Сидел себе, писал очередное письмо своим изящным, плавным почерком и лишь формально кивнул. Не получив вразумительного ответа, У-чун вернулся на свое место и искоса наблюдал, выпьет ли клиент чай. Но как всегда, молодой господин, казалось, больше интересовался тем, чтобы поскорее прикончить очередной лист почтовой бумаги. Он закончил писать, и это письмо было короче обычного. Счастливо вздохнув, молодой господин отложил кисть. «О нет. Неужели он снова вот так просто уйдёт?!» У-чун, который с нетерпением ждал, когда его чёртов гость поднимет чёртову чашку, увидел, как тот неторопливо наводит порядок на столе, и понял, что снова потерпел неудачу. «Даже такой дорогой чай недостаточно хорош?! Да кто ты такой, неблагодарный избалованный мальчишка?!» Его разочарование было таким же сильным, как и его ожидания. «Черт возьми! Если он вообще не собирался пить чай, зачем заказывал его каждый день?» — Хозяин, пожалуйста, бумажный конверт. Заказал чай, написал письмо, дал чернилам высохнуть, попросил конверт, а затем спокойно оплатил все эти свои чудачества. Четыре дня клиент следовал одной и той же схеме. Привыкнув к этому, У-чун предположил, что и сегодняшняя попытка закончилась неудачей. — Да, господин. У меня есть один наготове. У-чун, с поникшим лицом, уныло ответил и пошёл в дом за конвертом. Гостиница «Чонсон» была единственной торговой лавкой в деревне. Поскольку больше нигде ничего не продавалось, он держал при себе несколько непродовольственных товаров для нуждающихся, и среди них были бумага и конверты. — Вот, пожалуйста, господин. Это был его последний конверт. Обычно в деревне Юсян на продажу четырех листов бумаги уходит полгода, но этот сумасбродный гость с лёгкостью израсходовал шестимесячный запас за четыре дня. Как обычно, положив конверт на стол, У-чун поднял взгляд. Клиент, всегда сидевший с безупречной осанкой, терпеливо ждал, пока высохнут чернила… и подносил чашку к губам. …Что? Чайная чашка? Сначала старик не обратил на это внимания, но мгновение спустя глаза У-чуна расширились, когда он понял, что молодой господин действительно пьет чай. Он… он это выпил? Он действительно это выпил? Господин сделал глоток и поставил чашку. Уровень чая в чашке явно понизился. Он выпил! Он выпил! Конечно, он не мог этого показать, но У-чун был в восторге. Его переполняло чувство неописуемого удовлетворения, которого ему так не хватало в монотонной повседневной жизни. Слабое, потерявшее всякий смысл, чувство унижения, которое он испытывал, ежедневно убирая нетронутые чашки чая, словно они были недостойны того, чтобы из них пили, исчезло в одно мгновение! Клиент сделал еще один глоток. На этот раз он выпил чай до дна. Когда молодой господин поднялся со своего места, У-чун тоже машинально встал. Господин, держа в руках надежно запечатанное письмо, подошел и вручил его хозяину. — Передайте это письмо слуге, занимающему пятое место в чайном доме «Санчунь» у главного парома. У-чун понятия не имел, какое дело такому знатному господину до слуги чайного дома, чтобы обмениваться с ним подозрительными письмами. Но плата была поразительно щедрой, поэтому он не стал вдаваться в такие мелочи. — Ах, и передайте ему также на словах: «Отвечать не нужно. В следующий раз я приду лично, маленький засранец». — Ага. «Отвечать не нужно. В следующий раз я приду лично». Это то, что я должен ему сказать, господин? — …И «маленький засранец» не забудьте, пожалуйста. Это исключительно важно. — Ага. «Маленький засранец»? — Именно так. Молодой господин ответил с лёгкой улыбкой. Но улыбка эта была очень странной. У-чун, который смотрел на него, не задумываясь, случайно встретился с ним взглядом и почувствовал внезапный холодок по спине. Хотя ничего не произошло, ноги у него подкосились. Даже зная, что улыбка молодого господина адресована вовсе не ему, он почувствовал непреодолимое желание молить о пощаде. Дворянин кивнул и повернулся, чтобы покинуть гостиницу. У-чун, дрожа от волнения, рухнул на стул. Он на мгновение посмотрел на письмо, а затем начал беспокойно обмахиваться им. «Ну и ну. Какой странный день». У-чун, который до этого жил мирной жизнью, не мог понять странного ощущения, которое он только что испытал. Как могут глаза человека так блестеть? Даже глаза тигра, затаившегося в темноте, не были бы такими жуткими. Всю жизнь он не видел ничего, кроме своей убогой Тысячи Сосен, но даже он по глазам молодого господина смог понять, что положение последнего далеко не обычное. Зачем же такому человеку посещать такое неподходящее место, как его гостиница? У-чун снова и снова гадал, что же может быть написано в письме, которое он держал в руках. Что же такого сделал тот несчастный из чайного дома «Санчунь»? Он что, сбежавший раб? Или у него был роман с женой господина? Правильный ответ был: «Любимый дедушка искал его четыре дня и наконец поймал, после того, как он убежал с того места, которое должен был охранять пуще собственной жизни», но У-чун никак не мог об этом знать. Тем не менее, даже такой загадочный пустяк стал отличной сплетней для скучающих жителей деревни Юсян, и У-чун будет безбожно эксплуатировать эту историю еще долгие годы… *** «Чёрные цветы» — тайный язык, использовавшийся в Цзянху для связи, представлял из себя довольно запутанный шифр, малопонятный обычным смертным, но очень простой по своей сути. И всё же был на Центральных Равнинах один человек, который мог мастерски использовать даже этот простой, как полено, язык для передачи чертовски изощрённых угроз и оскорблений, что Достопочтенный Чхонма и демонстрировал неустанно в течение четырёх дней подряд. Завершив свой привычный утренний ритуал в деревне Юсян, он вернулся в дом старухи. Место, где они остановились, представляло собой ветхую лачугу, состоящую всего из четырех небольших помещений, включая кухню. Домик был не только тесным, но и донельзя обветшалым. Глиняные стены были голыми, без штукатурки, а двор был наполнен едким дымом от постоянно кипятившихся лечебных трав. Чхонма никогда в жизни не видел такой лачуги. Для человека, который всю свою сознательную жизнь провёл в чудовищной роскоши, это было чрезмерно суровое место. Если бы не непредвиденные обстоятельства, он ни за что не остался бы в таком пещероподобном жилище. Но даже бывший Владыка Чхонсана был всего лишь человеком, и у него тоже имелись свои неизбежные трудности. — А? Ну и что, ты уже вернулся, безобразник? Сегодня ты рано, а? Старуха, зная, что он каждое утро ходит в соседнюю деревню, встретила его во дворе, и ее тонкие губы расплылись в улыбке. Каждая из ее бесчисленных морщин, казалось, была переполнена этой улыбкой. Хотя возраст был к ней суров, её лицо казалось удивительно добрым. С седыми волосами, заколотыми простым гребнем, и в старой серой хлопчатобумажной одежде, она выглядела как обычная деревенская жительница. Но вопреки своей внешности, эта бабка была той самой «неизбежной трудностью», которая связала ноги Чхонме. Заметив её, бывший Владыка поправил одежду и склонил голову в знак уважения. Обычно он не испытывал в этом особой необходимости, но сейчас он выдавал себя за Юн Сынхё, поэтому ему приходилось то и дело раскланиваться со всякими старыми ведьмами. — Да, госпожа. Я вернулся. Он проснулся? — Только что. Тебе надо зайти и навестить его. Старуха небрежно ответила ему и взяла корзинку, чтобы отправиться с нею на кухню. Корзинка была наполнена лишь веточками зелени, а это означало, что сегодняшний обед снова будет пиршеством для кроликов… для не слишком голодных кроликов. Бывший Владыка Чхонсана грустно вздохнул. Он смотрел, как она уходит, и походка её была совершенно непримечательной. «Похоже, пока меня не было на Центральных Равнинах, эта карга добилась определенных успехов в своём совершенствовании». Давно он не видел никого, кто достиг бы подобного уровня мастерства. Она была первой за почти десять лет, кто смог пойти по его стопам. «Если она продолжит в том же духе, не пройдёт и пятидесяти лет, как эта бабка явится в Синьцзян за моей шкурой». Сильнейший-под-Небесами, проживший полжизни без достойных соперников, почувствовал проблеск интереса. Хотя сейчас в Цзянху было куда как неспокойнее, чем обычно, и в любой момент могло произойти всё, что угодно, пожалуй, на такую ​​отчаянную бабку, как эта, стоило возлагать большие надежды. Но пока не имело смысла предаваться подобным мечтаниям. Бабке нужно было больше времени, а у Чхонмы имелись другие дела. Он открыл дверь и вошёл в комнату. Внутри обнаружились две фигуры. Одна из них — недавно проснувшийся Сорняк, а другая — человек, которого Чхонма встретил здесь впервые, тот, кого называли Памён Гё. Они были настолько поглощены разговором, что даже не заметили его появления. Немой держал Мун Со за руку и усердно что-то писал на его ладони, а тот в ответ качал головой или изредка произносил вслух несколько коротких, малопонятных фраз. Мало того, что это совершенно отбившееся от рук растение сидело тут полуголым, так ещё больше Владыку раздражало то, что рука Сорняка была в чужой руке. Он знал, что это не имеет особого значения, но всё же подобное зрелище вызывало у Чхонмы очень недобрые чувства. Бывший Владыка мрачно кашлянул, чтобы привлечь их внимание. Только тогда Сорняк повернулся и посмотрел на него. Его лицо, изможденное болезнью, выглядело совершенно бесстрастным. Увидев его, немой встал. Чхонма молча кивнул ему в знак благодарности и тут же уселся на освободившееся место. — Ты проснулся. Как чувствуешь себя? Хотя лихорадка спала, поводов для беспокойства всё ещё было много. Он внимательно осмотрел лицо Сорняка, на котором сейчас же появилась довольно сухая улыбка. Она была такой хрупкой, словно лихорадка вытянула из этого человека всю влагу. — Я отлично выспался. И я совсем здоров. Спасибо за беспокойство, брат Юн. Поведение Сорняка стало почти формальным. Чхонма, знавший, как выглядит лицо Мун Со, когда он искренен, невольно почувствовал недоумение. Куда подевалась та ослепительная улыбка, которая раньше расплывалась по лицу этого дурака всякий раз, когда он смотрел на него? Исчезла и та застенчивая привязанность, которую, как Сорняку казалось, он тщательно скрывал… Одним словом, Чхонма, уже привыкший к всепоглощающему потоку нежности, который запросто мог захлестнуть его с головой, наконец заметил изменения в поведении Мун Со… Он догадывался, что в его отсутствие между Мун Со и Юн Сынхё что-то произошло. В противном случае, не было бы причин для столь внезапной перемены. И в общем, это было нормально. Этого он и хотел, и он сам дал Сынхё конкретные указания, поэтому не мог винить своего внука, если тот действительно что-то сделал. Проблема заключалась в том, что этот маленький засранец что-то сделал, но не сообщил об этом любимому дедушке! Чхонма, который никак не мог знать о том, что произошло в его отсутствие, оказался в крайне затруднительном положении. Его так глупо подставил человек, которого он считал полезным, и теперь бывший Владыка был настолько ошеломлен, что даже не мог посмеяться над этим. «Если ты совершил такой немыслимый поступок, ты должен вернуться и попросить прощения, даже если это означает быть зверски убитым! Какой мудак учил тебя убегать из-за страха наказания?.. Неужели он думает, что раз я не смог поймать его сразу, то никогда не смогу? Идиот! Когда я доберусь до него, ему придётся умереть ещё один дополнительный раз за свою наглость. Воистину, всё потому, что я был слишком снисходителен к нему. Так и есть, я испортил этого ребёнка»… В конечном итоге Чхонма остановился на мысли, которая заставила бы Юн Сынхё вздрогнуть и воскликнуть в отчаянии: «Названный дедушка, ты и снисходительность за восемьдесят лет не встречались ни разу!» «Это мы тоже обсудим, любимый внук. Подожди ещё немного», — решил Владыка. В отличие от обычных людей, чья злость рано или поздно утихает, эмоции Чхонмы только усиливались с течением времени, если их не разрешить должным образом. Именно поэтому эта фраза казалась еще более ужасающей. — О чём вы так оживлённо беседовали? Вы выглядели довольно серьёзно. Вопреки зловещим мыслям, роившимся в его голове, голос Чхонмы, обращенный к Мун Со, был предельно мягким. Хотя его мысли были долгими и тяжёлыми как грозовые тучи, они пронеслись в мгновение ока. Сорняк с готовностью ответил: — Ты пришёл в удачное время. Мне всё равно пришлось бы обсудить всё с тобой, брат Юн, так что это избавит нас от необходимости лишнего разговора. Чхонма добродушно кивнул, предлагая ему продолжить: — Что случилось? — Я хотел бы, чтобы ты добыл нам повозку. — …Почему так внезапно? — Не внезапно. Думаю, нам давно пора уезжать. Лошадь была бы быстрее, но в моем нынешнем состоянии я, наверное, с этим не справлюсь. Поэтому повозка будет лучше. Можешь помочь с этим, брат Юн? Чхонма был ошеломлен неожиданной просьбой Сорняка. Что он только что услышал? Уехать? В таком состоянии, когда тот едва может держаться на ногах? — Это решение кажется слишком поспешным. Как мы можем ехать куда-то, когда ты ещё так слаб? Если бы всё зависело от него, он бы просто велел Сорняку прекратить нести чушь и сейчас же лечь спать, но теперь он не мог этого сказать. Невозможность раздавать направо и налево приказы, обязательные к безоговорочному выполнению, стала самой большой ценой, которую он заплатил за то, что одолжил лицо у Юн Сынхё. Мун Со, который с самого начала предвидел сопротивление Чхонмы, слабо улыбнулся своим бледным лицом. Во время болезни он сильно похудел и выглядел ужасно изможденным. По правде сказать, когда-то единственным его достоинством было неубиваемое здоровье, а теперь он казался лишь наполовину прежним. — Насколько я понимаю, прошло уже шесть дней. Из-за меня мы потеряли слишком много времени… — Эти шесть дней спасли тебе жизнь, брат Мун Со. — Сейчас со мной все в порядке. Если мы поедем в повозке, а не верхом, у меня должно хватить сил на дорогу. — В чём причина такой спешки, чёрт возьми? А вдруг твоё состояние снова ухудшится?! Голос Чхонмы повысился не от гнева, а от искреннего разочарования. Но упрямство Сорняка было поразительным. Человек, который обычно уступал, не произнеся ни слова, теперь стоял на своем, словно от этого зависела его жизнь. — Они послали за Джаок около сотни мастеров. Стараниями клана Тан и секты нищих все Центральные Равнины уже знают о том, что произошло в поместье Сога. Это значит, что они пытались скрыть что-то другое. Возможно, Джаок знает о них больше, чем мы думали. Стало быть, они не оставят её в покое после одной неудачи. У Мун Со имелись свои причины не отступать. Чхонма, у которого были похожие подозрения с тех пор, как он услышал о нападении на прогулочный корабль, должен был признать, что он прав. Сорняк был прав. Чем дольше они остаются здесь, тем больше вероятность того, что их снова найдут. К тому же, чтобы узнать о дальнейших планах Гвак Хё и присмотреть за Бэк Угёном, бывшему Владыке Чхонсана нужно было как можно скорее добраться до Праведного Альянса. Он думал об этом ещё до того, как Мун Со пришёл в себя. Но здоровье Сорняка было слишком плохим, чтобы спешить. Раны его оказались слишком серьёзными. Если бы его не лечила «старая карга», известная всему Цзянху как великая Куньлунь Сонма, он не очнулся бы и через шесть месяцев, не говоря уже о шести днях. Теперь чтобы восстановить его истощённый организм, Сорняка следовало бы завернуть в шёлк и отправить на отдых на несколько месяцев. Таскать такого человека по дорогам Цзянху было, без сомнения, абсурдно. Но Чхонма не мог оставить его одного. Теперь, когда Сорняк так сильно вовлечён в происходящее, Гвак Хё наверняка уже знает о его существовании. Оставить это бестолковое растение в одиночестве в такой ситуации было бы всё равно что бросить человека в открытый океан без единой доски и сказать ему плыть обратно. Тем временем, упрямый дурак разошёлся не на шутку: — В конце концов, я мастер Цзянху. Я не умру от чего-то подобного. И я не хочу причинять вред людям этой деревни, оставаясь здесь дольше. Я понимаю, как это звучит, но пожалуйста, пойми мои намерения, брат Юн. Сорняк принял решение, которое Чхонма не мог себе позволить. Столкнувшись с его настойчивостью, Владыка больше не мог просто отмахнуться от него. Он и сам прекрасно понимал, что в сложившейся ситуации их возможности ограничены. Если он не собирался оставлять обнаглевшего Сорняка умирать в одиночестве, он должен был взять его с собой, даже если это означало некоторый риск. В любом случае, пока он будет под присмотром Чхонмы, подобное больше не повторится. Наконец, Владыка решился. Он колебался слишком долго, опасаясь за благополучие Мун Со, но поскольку тот сам настаивал на отъезде, больше не было причин откладывать. — Я поищу повозку. Однако мы сможем уехать только с разрешения старой кар… уважаемой Куньлунь Санмо. Если она будет против, мы не сможем уехать ни при каких обстоятельствах. Пожалуйста, имей это в виду. — Спасибо, брат Юн!.. О какой старой карге ты говоришь? — Я говорю о хозяйке этого дома. Именно она спасла тебе жизнь. Потрясающая женщина, которая может вернуть человека почти с того света за миску пельменей. И, если что, отправить его обратно… уже совершенно бесплатно. Поэтому, пожалуйста, брат Мун Со, прекрати её так называть! Чхонма не знал, почему Мать Секты Куньлунь, великий мастер не только прошлого, но и предшествующего ему поколения, некогда сильнейший из мастеров Цзянху, скрывалась теперь в маленькой деревне у озера Дунтин, а не на горе Куньлунь. Но он совсем не горел желанием выяснять это, поэтому притворился, что больше ничего не знает о ней, чтобы избежать лишних хлопот. Мун Со же, напротив, разинул рот от изумления, недоверчиво моргая. Он никогда не мог себе представить ничего подобного. В Цзянху говорили, что больше всего следует опасаться стариков, женщин и детей. Он слышал истории о древних мастерах, ставших отшельниками и живущих, скрывая своё имя. Но он никогда не думал, что подобное может относиться к невысокой, дружелюбной на вид старушке, вечно тихо-мирно жующей что-то в своём углу. Она выглядела простой, добродушной пожилой женщиной, но, как оказалось, она тоже была выдающимся мастером маскировки. «Значит, это правда, что в этом мире вообще никому нельзя доверять», — подумал он. Из-за одного треклятого «гения маскировки», которого он знал, у Мун Со возникло предубеждение против всех них, и он вздохнул про себя, исполненный глубочайшего чувства цинизма и недоверия. Почему этим осточертевшим «сильнейшим-под-небесами» просто нельзя было позволить нормальным людям жить своей жизнью, наивно веря в то, что они видят? Мир и так достаточно сложен, чтобы еще и постоянно выбивать почву из-под ног своими фокусами. Теперь, узнав правду о хозяйке дома, он не мог расслабиться. Вероятно, Куньлунь Сонма, принадлежащая к тому же мерзопакостному поколению, что и Чхонма, тоже окажется бабкой со странностями и не отпустит их так просто… Но вопреки его ожиданиям, старушка согласилась на поездку с неожиданной лёгкостью, выдвинув всего одно условие: сегодня они хорошо отдохнут, а завтра отправятся в путь. Но поскольку им всё равно нужно было время, чтобы найти повозку, это едва ли можно было назвать настоящим условием. Куньлунь Сонма не стала искать нелепых предлогов, чтобы остановить их или задержать дольше необходимого. И до и после того, как он узнал её историю и имя, она оставалась просто обычной старушкой. Когда он об этом задумался, это показалось ему поистине странным. Пока Чхонма искал повозку, Мун Со, которому больше нечем было заняться, немного успокоился и невольно начал размышлять о происходящем с ним. Когда он был обычным рядовым последователем Демонической Секты, даже мастера Чхонсана казались ему небожителями, которых ему едва ли посчастливилось бы когда-нибудь хоть мельком увидеть издалека. Но с тех пор, как он встретил Чхонму, всё изменилось. Не имея на то никакого намерения, он последовательно встречался с людьми, о которых в Цзянху слагали легенды. Ёнги По, Хо Ванпхён, преподобная Мёвон, Пять Ядов клана Тан, Юн Сынхё, и теперь — Куньлунь Сонма и Памён Гё. Раньше Мун Со и не поверил бы, что когда-нибудь сможет оказаться лицом к лицу с такими невероятными существами и даже поговорить с ними. За последние шесть месяцев произошло больше драматических событий, чем за всю его жизнь. Мун Со не мог понять, было ли это следствием его собственной невезучей судьбы или же результатом его связи с таким чудовищным проклятием, как Чхонма. Сколько бы он ни думал об этом, определить причину и следствие было невозможно. Это было всё равно что спорить о том, что появилось раньше — курица или яйцо. На следующее утро живописная компания Юн Сынхё, неся большой узелок с пельменями, которые добросердечная старушка для них собрала в дорогу, забралась в повозку. Было решено, что кучером будет Памён Гё, а пациент, ребёнок и уважаемый господин поедут внутри. *** Монотонный стук лошадиных копыт разносился по сельской дороге. Тёплое весеннее солнце нагревало крышу повозки. Внутри было тихо. Джаок, вдоволь налюбовавшись пейзажами за окном, в конце концов перебралась к Памён Гё, а Сорняк закрыл глаза и упорно притворялся спящим, поэтому Чхонме решительно не с кем было поговорить. Впрочем, Мун Со действительно притворялся спящим только сначала, потому что совершенно не хотел разговаривать со своим бывшим Владыкой. Но после долгого пребывания в тишине и тепле ситуация изменилась. Сонливость начала одолевать его уставшее тело. Мун Со начал засыпать. В один момент он сидел прямо, в следующий — голова его тяжело опустилась. Он подумывал устроиться поудобнее и как следует вздремнуть, но рана на спине ещё не зажила, поэтому он не мог даже опереться на стену повозки. Он продолжал беспокойно дремать, то и дело просыпаясь и снова засыпая. Впрочем, после нескольких неудачных попыток, он каким-то чудом всё же умудрился заснуть по-настоящему. …Как долго длился этот сладкий сон? Мун Со открыл глаза, чувствуя себя совершенно отдохнувшим. Сначала его разум был затуманен, и он не осознавал своего положения. Но, окончательно придя в себя, он вдруг понял, что уютно уткнулся лбом в чью-то мощную грудь, лихо закинув на всё того же человека свои руки и ноги. Испугавшись, Мун Со попытался быстро сесть, но чья-то поразительно нежная рука решительно обняла его за талию, и кто-то с явным удовольствием предложил: — Поспи ещё. Человек, ранее сидевший напротив него, теперь оказался рядом. Мун Со понял, что лежит полуобнятый Чхонмой, и, взвизгнув от ужаса, мгновенно отстранился. В тот момент, когда он осознал, что натворил, его щеки вспыхнули. Они горели ещё долго, словно обожженные огнем. Юн Сынхё, должно быть, ничего не сообщил Чхонме, потому что поведение последнего ничем не отличалось от того, каким оно было до его внезапного исчезновения. Чхонма вел себя так, будто они все еще были влюблены друг в друга, и ничего не изменилось. Но каждый раз, когда он так себя вел, Мун Со испытывал чувство беспросветного отчаяния. «Безумие какое-то… Когда же всё это закончится?!» Он сделал вид, что поправляет одежду, и старательно избегал взгляда Чхонмы. Он не хотел, чтобы тот увидел растерянность и стыд, которые, несомненно, читались в его глазах. Губы Чхонмы исказились в притворном недоумении. Он заметил, конечно, что отношение Мун Со стало совершенно иным после того, как тот очнулся в доме старухи, но Владыка не думал, что сердце его Сорняка настолько очерствело, что тот вдруг начнёт физически избегать его. Чхонма был растерян. — Что с тобой? Кажется, тебе было неудобно спать, поэтому я и переместился. Если я тебя напугал, приношу свои извинения. Чхонма произнёс эти чрезмерно вежливые слова так, как их произносят совершенно невиновные люди, когда им приходится кланяться и просить прощения исключительно ради соблюдения этикета. И это сделало произошедшее еще более неловким. Поздно осознав, что он отреагировал слишком бурно, Мун Со поспешно покачал головой, пытаясь спасти ситуацию: — Нет, дело не в этом. Я просто… Честное слово, я ничего плохого не хотел сказать. Но явная неловкость его оправданий лишь усилила подозрения Чхонмы, и тот мягко спросил: — Скажи, может быть, ты на меня обижен? Глаза, голубые, как весеннее небо после дождя, внимательно изучали лицо Мун Со. Взгляд их казался ласковым до невозможности, но Мун Со лишь затаил дыхание, явно напрягшись. «Ох, нет. Я не могу позволить ему узнать обо всём так быстро». Понимая, что его истинные чувства были разоблачены, Мун Со немедленно впал в панику. Сердце его заколотилось, и отчаянное желание срочно придумать правдоподобное объяснение подтолкнуло его к новой, такой же самоубийственной, попытке оправдаться: — Что ты, брат Юн?! С чего бы это?! Ха-ха, нет, конечно! Просто… «Эээ… Ну же! Придумай что-нибудь, Мун Со. Придумай какое-нибудь оправдание. Объясни ему, почему ты так странно себя повёл». — Просто… «Думай быстрее, дурак!» Увидев, что Сорняк заикается и никак не может связать и двух слов, Чхонма великодушно вмешался, словно желая ему помочь: — «Просто»?.. Просто ты понял, кто я? И поэтому передумал, да?