Помнить вечно

Его лихорадочно работавший ум замер. На мгновение Мун Со показалось, будто само время остановилось. Что я только что услышал? Я что, действительно это услышал? Побледнев как покойник, он посмотрел на Чхонму. Тот невозмутимо встретил его взгляд и улыбнулся характерной для Юн Сынхё мягкой улыбкой: — Так вот в чём дело. Мне и правда показалось, что что-то не так. Но голос, вырвавшийся из его губ, уже не был прежним. Совершенно противоестественно голос самого Чхонмы вдруг хлынул с добродушного лица Юн Сынхё. Мун Со невольно отшатнулся от него ещё дальше, на его лице читалось изумление, словно его ни с того ни с сего ударили по лицу: — К-как?.. — Если уж ты собрался кого-то обманывать, то делай это как следует. Неужели ты думал, что тебя не поймают, когда у тебя на лице всё написано? Чхонма прислонился к стене повозки и весело рассмеялся. По правде сказать, хотя он и вел себя сейчас так самодовольно, на самом деле он догадался обо всём в последний момент и совершенно случайно. Поначалу он тоже ничего не понимал. Он чувствовал, что Сорняк изменился, но думал, что для человека, только что вышедшего из долгого беспамятства, вполне естественно вести себя не так, как обычно. Только вчера утром, когда речь зашла об их отъезде, Чхонма наконец начал что-то подозревать. Доверить свою жизнь целиком и полностью чужому решению — задача непростая. Для этого требуется не только уверенность в мудрости и рассудительности другого человека, но и абсолютная вера в его добрую волю. Было время, когда Мун Со полностью доверял Юн Сынхё. Он ценил волю другого человека больше, чем собственную жизнь, и был готов следовать за ним, даже зная, что это будет на грани смерти. Но вчера он повёл себя иначе. Вместо того чтобы ждать решения Юн Сынхё, Сорняк попытался найти выход самостоятельно. Увидев это, Чхонма понял, что тот больше не доверяет Юн Сынхё, и теперь изо всех сил пытается выжить в одиночку. Мун Со больше не доверяет ему, не полагается на него и больше не любит его. Если бы это произошло постепенно, Чхонма мог бы посчитать это вполне обычной переменой в чувствах. Но все случилось с такой внезапностью, что это было попросту подозрительно, и Чхонма быстро это заметил. Что бы ни сделал настоящий Юн Сынхё, такого результата невозможно добиться за столь короткое время. Значит… — Скажи, как ты узнал? Неужели Сынхё всё рассказал тебе? Без тени угрозы Чхонма просто спросил с любопытной улыбкой, но по шее Мун Со побежал холодный пот. Человек, которым он был, подражая Юн Сынхё, и человек, которым он был в роли Владыки Чхонсана, — это два совершенно разных человека. Гнетущая аура, достаточно мощная, чтобы использовать её как оружие, давила на плечи Мун Со. Это знакомое удушающее чувство, о котором он на время забыл, вернулось. Как всегда, когда ему приходилось сталкиваться с Чхонмой, Мун Со стало трудно дышать. — Твои… твои ладони… Ответ мгновенно ускользнул от него, словно притянутый магнитом. Заговорив, он тут же прикусил губу, осознав свою ошибку, но было уже поздно. Чхонма взглянул на свою ладонь. Казалось, этого было достаточно, чтобы он всё понял, и на его лице мелькнула довольная улыбка. — А, это? Иногда ты очень сообразительный. Я даже не знал, что у меня есть такая слабость. Несмотря на то, что его обман был окончательно разоблачен, бывший Владыка ничуть не смутился. Кажется, происходящее изрядно развлекло его и на радостях он даже похвалил Сорняка за то, что тот нашел правильный ответ по такой незначительной подсказке. Мун Со потерял дар речи. Вопиющая наглость. После мгновения паники, вызванной внезапной атакой Чхонмы, до него наконец дошло, что происходит. С какой стати Чхонма допрашивал его? Если подумать, именно он ничего плохого не сделал. Это не он скрывал свою личность и не он играл с чужими искренними чувствами. Если кто и должен задавать вопросы и требовать ответов, так это он. Если кто и должен допрашивать, так это он. У Чхонмы не было права так себя вести. Это было за гранью допустимого. — …Это всё, что ты хотел сказать? Кровь медленно возвращалась к его бледному лицу, подпитываемая нарастающей яростью. Он поднял взгляд и пристально посмотрел на Чхонму. Его челюсть была сжата, губы дрожали от сильного напряжения, но взгляд не отрывался от бывшего Владыки. «Кажется, он действительно немного обиделся», — подумал Чхонма, на его губах играла насмешливая улыбка. Подобно ребёнку, поджигающему петарду ради забавы, бывший Владыка задал встречный вопрос, прекрасно понимая, что это будет провокацией: — Хочешь услышать от меня что-то ещё? — Хочу. Попробуй догадаться, о чём я! — Хм? Ничего не могу придумать… Как и ожидалось, прямого ответа не последовало. Чхонма задумчиво наклонил голову, словно действительно не мог догадаться, и даже слегка улыбнулся. Несмотря на то, что вся суть его обмана была раскрыта, он вёл себя совершенно бесстыдно. Нисколько не раскаявшись, он даже не выказал ни малейшего смущения. И как будто этого было недостаточно, он, кажется, решил еще больше усугубить ситуацию: — А! Подожди-ка… Неужели ты надеешься услышать от меня слова прощения? Ну нет, я не могу так легко простить тебя. Я вообще-то ещё не решил, что с тобой делать. Прощение? Он сказал «прощение»? Мун Со не мог поверить собственным ушам. — Простить меня?! Да как… как ты можешь говорить такое? Кто кого здесь должен прощать?! Что я сделал тебе? Я обманул тебя? Разве это я, а не кто-то другой, растоптал чужое сердце и использовал свою несуществующую привязанность как предлог, чтобы играть с чьей-то жизнью? Словно через рухнувшую плотину, ярость Сорняка вырвалась наружу. Он впал в бешенство, скрежеща зубами так сильно, что казалось, они вот-вот рассыплются в пыль. — Ты действительно думаешь, что ничего плохого не сделал? — И что же я сделал не так?! — Прекрати орать на своего Владыку! С тех пор, как ты покинул Чхонсан, идиот, ты совершил примерно сотню преступлений, каждое из которых карается смертью! — Ха!.. Чего? Хотя он этого и не показывал, бывший Владыка был так же зол, как и Мун Со, но всё же на бестолковое упрямство последнего он ответил холодной усмешкой. Если бы тот начал кричать и бушевать сразу же после их встречи, настроение Чхонмы, возможно, не испортилось бы так сильно. Но Сорняк попытался обмануть его и скрыть свои чувства даже после того, как узнал правду, и именно это окончательно выбило Владыку из колеи. Даже догадавшись обо всём, его Сорняк ничего не сказал ему. Он не спрашивал Чхонму ни о чём, просто сделал собственные предположения и варился в них. Всё это время он, вероятно, просто планировал побег. Человек, настолько решительно настроенный сбежать, что ему даже стало плохо от этой мысли, и сейчас не изменил бы своего решения. Значит, ты можешь полюбить Юн Сынхё, но Чхонме не можешь простить даже одно маленькое чудачество? Решительная перемена в поведении Сорняка, не оставляющая места для сомнений, красноречиво говорила о его истинных чувствах. Теперь дело было уже не в предвзятом отношении. Сорняк ненавидел его и явно не собирался давать ни единого шанса. Чхонма был крайне недоволен. У любой наглости есть предел, и Сорняк уже перешел все границы. Гордость бывшего Владыки была задета еще сильнее, потому что его сердце постепенно склонялось к Мун Со. — Я запретил тебе следовать за мной, но ты ослушался моего приказа и всё равно пошёл. Напомню тебе, что приказы лидера секты — это закон, и любое неподчинение расценивается как тяжкое преступление. Будучи членом секты, выполняющим её задание, ты разгласил её внутренние секреты постороннему. Не просто постороннему, а члену Праведного Альянса, которого можно считать врагом. За такое в Чхонсане заживо сдирают кожу и вывешивают на воротах. При этом, насколько я знаю, ты не только не представил Ёнги По ни единого отчета должным образом, но и полностью забыл о своих обязанностях. Неповиновение, неподчинение и неисполнение служебных обязанностей. Каждое твоё действие — это преступление, заслуживающее смертной казни. И ты все еще утверждаешь, что невиновен? Если бы он хотел быть ещё более мелочным, он мог бы упомянуть о наглой попытке измены, предпринятой Сорняком, но последний остаток гордости помешал Чхонме это сделать. Внутри хитрого и мелочного старика кипела ярость, но он не показывал этого внешне. На его лице всё ещё была улыбка, хотя глаза похолодели. Достоинство, подобающее абсолютному правителю, пронизывало всё его существо. И Мун Со не мог разглядеть его истинные чувства и мысли под этой новой маской. Мун Со потерял дар речи. Он никогда не представлял, что Чхонма нападёт на него таким образом. Он чувствовал себя обиженным, но теперь у него не было слов, чтобы возразить. В отличие от его собственной слишком эмоциональной оценки произошедшего, Чхонма руководствовался нерушимыми законами секты. Какова бы ни была истинная природа этих событий, если Чхонма будет настаивать на такой точке зрения, у Мун Со не остаётся никакой возможности защитить себя. — Тогда тебе следовало меня убить. Его руки дрожали от ярости. Чхонма точно знал, на что он обижен, но намеренно снова перевернул всё с ног на голову, словно насмехаясь над ним. Виновником был Чхонма, а жертвой был он, но даже в этот момент над ним продолжали издеваться. — Если я действительно совершил преступление, то как лидер секты, ты должен был меня наказать. Тебе не составило бы труда отрубить мне голову. — Ага! Теперь ты сомневаешься в той милости, которую я проявил к тебе, позволив тебе жить? — Я не ставлю под сомнение Ваше право оставить меня в живых, а лишь заявляю, что так и должно быть! Если человек совершает преступление, он по праву должен понести наказание. Однако это наказание должно соответствовать преступлению, чёрт возьми! То, что сделал со мной лидер секты, не было ни наказанием, ни чем-то подобным! Разве это не было, в лучшем случае, издевательством, отвратительной игрой? — Я никогда не издевался над тобой. И я никогда тебе не лгал. Совершенно игнорируя пристальный взгляд негодующей жертвы, Чхонма всё отрицал без зазрения совести. У Мун Со, чья кровь и без того кипела, от этих слов внутри всё перевернулось. Как этот человек мог так спокойно отрицать то, что сделал?! Он ждал, что Чхонму сейчас же ударит молния, но ничего подобного не случилось, и он потерял всякое терпение: — Блять, но ты же говорил, что любишь меня! Сорняк был так взбешен, что кровеносные сосуды в его глазах лопнули. Он был в таком состоянии ярости, что можно было подумать, он умрет от негодования, и он даже осмелился поднять голос перед Владыкой и осудить его. — Да. Я говорил, что люблю тебя. — Ты говорил, что дорожишь мной и хочешь меня. Ты использовал мои чувства как предлог, чтобы снова меня трахнуть! И ты утверждаешь, что это не было ложью? — Я говорил, что дорожу тобой. Я также говорил, что хочу тебя. Я даже признался, что я лицемер и мелочный человек… Это ты скажи мне — почему ты считаешь мои слова ложью? Кто тебе сказал, что я лгал? Чхонма посмотрел на Мун Со с совершенно невинным выражением. Он по-прежнему выглядел как Юн Сынхё, но на добром лице последнего поблёскивали жуткие глаза бывшего Владыки Чхонсана. Мун Со сердито взглянул на него, недоумевая, какую новую гадость тот затеял. Он снова начал злиться, подозревая, что даже сейчас с ним обращаются как с игрушкой. — Неужели мне нужно было услышать об этом от кого-то, чтобы понять? Я прекрасно знаю, кто ты, как я мог не догадаться? — Хорошо, я знаю, что ты обо мне думаешь. Но разве было честно сделать такие выводы, даже не спросив меня? — Как ты это себе представляешь? Должен ли я был составить официальное прошение, чтобы уточнить заранее, изволит ли Достопочтенный Владыка любить меня, ценить и хотеть? Должен ли я был умолять Владыку сообщить мне, какие из Ваших действий и слов были искренними, а какие — наглой ложью? — Тебе не стоило заходить так далеко, но ты мог бы хотя бы раз взглянуть на ситуацию с моей точки зрения. Как ты верно заметил, я должен был тебя казнить. В тот самый момент, когда ты раскрыл Юн Сынхё внутренние дела секты, твоя жизнь уже должна была быть кончена. Но я оставил тебя в живых. Как ты думаешь, почему? Кажется, Чхонма действительно воспринимал его преступления на удивление серьезно. И неоднократные упоминания об этом вызывали некоторое беспокойство. — Как ты думаешь, почему я держал при себе подчиненного, который проигнорировал мой запрет и последовал за мной? Как ты думаешь, почему я спас тебя, когда ты был на грани смерти от афродизиака, избавил тебя от Гу и потом ещё носился с тобой как с родным несколько месяцев? Думаешь, сейчас, когда у этого Владыки и без того земля горит под ногами из-за Гвак Хё и других предателей секты, я пошел бы на все эти хлопоты ради какой-то глупой игры? Конечно, половина всего этого была просто ради развлечения. Но в такой ситуации было разумнее вести себя так, как будто всё это время Владыкой владели исключительно добрые побуждения и высокие чувства. Когда Чхонма неожиданно принял серьезный тон и начал перечислять эти факты один за другим, Мун Со не смог сразу ответить и лишь ошарашенно смотрел на него. По правде сказать, ему тоже было трудно объяснить эту часть истории. В итоге он снова поддался сомнительной риторике Чхонмы и не смог ничего возразить. Мун Со и представить себе не мог, о чём думал Чхонма, наблюдая за его нерешительностью и неспособностью произнести ни слова. Чхонма же намеревался потрясти Сорняка, который с такой лёгкостью решил отказаться от него, до глубины души. Он собирался завладеть взглядом человека, который упрямо смотрел в другую сторону, обездвижить его, чтобы тот больше не мог и помыслить о побеге. Чхонма не мог позволить ему передумать и отвернуться вот так, когда вздумается. Как когда-то сделал Юн Сынхё, он должен был завладеть не только его телом, но и его сердцем. Если ты собираешься расцвести, цвети для меня. Цветок, листья, всё — я хочу, чтобы всё было обращено ко мне. Решив заточить Сорняка в клетку, созданную им самим, и заставить снова расцвести тот прекрасный цветок, который он когда-то видел, Владыка изменил свой подход, чтобы добиться желаемого. Это было неизбежно для человека, идущего по демоническому пути, и в такие моменты искренность казалась ему особенно бесполезной. Только хитрость и полнейшая неразборчивость в средствах! Для Чхонмы, прожившего всю свою жизнь в окружении интриг и заговоров, слабость Мун Со была мучительно очевидна. И он не был тем добрым стариком, который стал бы упускать возможность воспользоваться такой вопиющей слабостью. — Если чьё-то сердце изменилось, то это было твоё сердце. Если кем-то была сказана ложь, то это ты её сказал. Возможно, я обманул тебя относительно своей личности, но никогда не обманывал относительно своего сердца. Чхонма с лёгкостью вбил последний гвоздь в гроб Мун Со, который смотрел на него, наполовину с сомнением, наполовину в шоке. Даже зная, что тот снова лжёт, Мун Со беспомощно потянулся за словами Владыки. Он был сбит с толку внезапным обвинением и озадаченно спросил: — Что? О чём ты говоришь? Когда я тебе лгал? — Ты говорил, что любишь мой внутренний мир, а не мою внешность. Ты говорил, что любишь все кости, из которых состоит тело человека по имени Юн Сынхё. Но как только ты узнал, кто я, ты передумал. Раз ты не смог сдержать своих слов, значит, это была ложь. Раз сердце, которым ты клялся, изменилось, значит, это предательство. — Что это за софистика, черт возьми? Вполне естественно чувствовать себя обманутым, когда узнаешь такое о человеке, которого любишь… любил! — Ага! Легко обвинять других, но трудно взглянуть на себя, да? Но я не держу на тебя зла. Я достаточно великодушен, между прочим. Это я сам дал тебе повод, так какой смысл тебя обвинять? Мун Со был одновременно зол и озадачен. Сначала он посчитал слова Чхонмы абсолютно нелепыми, но по мере развития их разговора он всё больше и больше проникался ими. Как бы абсурдно это ни звучало, не всё в истории Владыки было ложью. Возможно, я действительно был неправ… Как только эта мысль закралась в его голову, ярость, переполнявшая его, утихла, и по спине пробежал холодок. Но прекрасно зная, каким искусным лжецом всегда был Чхонма, Мун Со тут же мысленно отвесил себе подзатыльник. Да он чертовски удивился бы, если б ему сказали, что я тоже человек. С чего бы это ему испытывать ко мне хоть какие-то искренние чувства? Он изо всех сил старался не думать о правдоподобных деталях, разбросанных по всей этой истории. Но поскольку Чхонма, не стесняясь, ловко смешивал правду и ложь, полностью опровергнуть его слова было непросто. Как он и говорил, выдавая себя за Юн Сынхё, Чхонма действительно спасал Мун Со много раз. Даже в ситуациях, когда он мог бы просто пройти мимо, и никто никогда не узнал бы об этом. Человек, который так ненавидел, когда за ним следили, взял его с собой, зная, что за ним будут следить. Он даже отложил своё срочное дело на несколько дней, чтобы ухаживать за Мун Со, когда тот был серьезно ранен… Но доброта, которую раньше Мун Со принимал без подозрений, думая, что она исходит от Юн Сынхё, теперь казалась отравленной. Должно быть, это очередная уловка, чтобы поиграть со мной. Он просто наблюдает, как глубоко я увязну на этот раз. Но одного раза было достаточно, я не могу попасться на это снова. То, что теперь говорил Чхонма, было не просто невероятной историей. Это было то, во что Мун Со больше не хотел верить. И он отчаянно пытался отогнать сомнения. Ему гораздо больше хотелось бы услышать признание, что Чхонма просто играл с ним. Что он просто подыгрывал ему, потому что ему было забавно наблюдать, как он так охотно предлагал свое сердце, не замечая очевидного. Это было бы вполне нормально и ожидаемо. Почему же Чхонма так настойчиво пытается убедить его в своей искренности, вместо того чтобы сделать это простое признание? …Но всё было бесполезно. Как бы он ни пытался цепляться за то, во что верил, вопрос «а что, если…» упорно оставался, бесконечно мучая его разум. Чхонма замолчал, словно говоря: «Думай что хочешь», и это было ещё большей ношей. Что я должен сказать? Как мне теперь быть? Потерянный, Мун Со сидел, схватившись за голову. Его мысли были настолько спутаны, что он не знал, с чего начать. Его сильно тошнило, словно его укачало. И что еще хуже, из носа и рта снова потекла кровь. Мун Со закрыл глаза и попытался успокоить бушующий живот. Похоже, Чхонма причинял ему гораздо больше вреда, чем ожоги. Если бы рядом не было этого человека, он, возможно, смог бы выздороветь, но тот явно не собирался никуда исчезать из его жизни. Как он мог когда-то находить этого демона таким добрым и милым?! Чем больше Мун Со думал об этом, тем больше он ненавидел себя.