Глава 592. Пощёчина
1 февраля 2026 г., 00:40
Су Бэй лишь моргнул, спокойно глядя на пустоту перед собой.
— Я просто тебя не вижу.
Рука Цзи Шуйсюаня, сжимавшая его запястье, тут же сдавила сильнее. В глазах призрака заклубилась настоящая буря.
— Почему? — вырвалось у него хрипло.
Уголок губ Су Бэя непроизвольно дрогнул.
— Откуда мне знать?
Будь у него ответ, он не ломал бы голову все эти дни. Ему самому такое положение не в радость.
Молчание Су Бэя Цзи Шуйсюань истолковал по-своему – как упрямое нежелание говорить. Он впился взглядом в это лицо, столь привычно бесстрастное, и чувствовал, как холодная ярость медленно подтачивает его рассудок. Казалось, ничто не могло нарушить ледяное спокойствие государственного наставника.
И тогда Цзи Шуйсюань резко наклонился, грубо прижавшись губами к его губам. Он хотел сокрушить эту маску, увидеть хоть тень эмоции.
Но лицо Су Бэя оставалось гладким, как озерная гладь.
В ярости призрак стиснул зубы, и острая боль пронзила губу Су Бэя. Тот невольно ахнул. Кажется, эта волчья привычка кусаться у его объекта так и не исчезла.
В тот же миг иллюзия рассыпалась. Су Бэй очнулся в реальном мире, но жгучая боль на губе никуда не делась. Перед ним стояла Гань Тяньтянь, сжимая в пальцах поблекший амулет. Её глаза, широко раскрытые от негодования, казалось, вот-вот выкатятся из орбит.
Су Бэй поднял руку, коснулся губ. Палец окрасился алым. Крови из носа, как в том мире, не было, но губу точно прокусили насквозь. Он рефлекторно лизнул ранку и слегка поморщился от щиплющей боли.
В тот миг, когда его язык скользнул по окровавленной губе, взгляды двух мужчин. одного невидимого, другого явного, вдруг стали тяжелее и темнее.
А Гань Тяньтянь просто кипела от ярости. Что она только что видела?! Её муж, её супруг, целовался с этим… с этим мужчиной! Это уже переходило все границы!
А злой дух, что вселился в наложницу Чжоу и ради которого всё и затевалось, воспользовался суматохой и бесследно исчез. Сама же наложница лежала бездыханная посреди зала.
Су Бэй вздохнул с нарочитой скорбью, в которой не было ни капли истинного сожаления:
— Эх, жаль, упустили нечисть.
Гань Тяньтянь фыркнула, её голос дрожал от обиды и злости:
— Какие, однако, у Духовного мастера нации «методы»! Говорили, будете духа изгонять, а на деле лишь людей соблазняете!
Лицо императора Цзи Шули мгновенно потемнело, и голос его прозвучал ледяной сталью:
— Дерзость в адрес Национального мастера заслуживает наказания!
Ещё не успев понять, что происходит, Гань Тяньтянь была схвачена придворными. Гулкие, тяжёлые удары ладоней по щекам разнеслись по залу. Каждый шлепок отдавался сухим, болезненным звуком, от которого невольно вздрагиваешь. После нескольких таких ударов её губы распухли и разбились в кровь, алая струйка потекла по подбородку. Она кричала, но её «муж» по несчастной судьбе лишь холодно наблюдал со стороны. И ей почудилась в глазах Су Бэя лёгкая, презрительная усмешка.
Когда экзекуция завершилась, Цзи Шули с непроницаемым лицом произнёс:
— Четвёртая принцесса, запомни: не ко всякому подобает проявлять непочтительность.
Щёки Гань Тяньтянь пылали, унижение и боль сковали язык. Она могла лишь молча кивнуть, сжимая кулаки. В душе её уже зрели планы мести.
Император жестом велел унести тело наложницы Чжоу, а затем с деланным сожалением обернулся к Су Бэю:
— Сегодня, видно, ничего более не предпринять. Отложим до завтра. Ночь уже глубока, государственному наставнику незачем возвращаться в резиденцию. Оставайтесь во дворце. Давненько мы с вами не беседовали при свечах.
Су Бэй едва заметно дёрнул уголком рта. Беседовали? Да никогда такого и не было. Мысль он оставил при себе.
Но слова «беседа при свечах», словно тень, сгустили и без того тяжёлую атмосферу вокруг. Невидимое присутствие в углу стало ощущаться ещё острее, наполняя пространство леденящим холодом.
Су Бэй, конечно же, отказался. Только полный дурак согласился бы сейчас на ночные посиделки с императором.
— Благодарю Ваше Величество за заботу, — произнёс он с почтительным поклоном. — Но я всё же удалюсь.
Выражение лица Цзи Шули стало жёстким, в нём впервые за этот вечер вспыхнул подлинный, не скрытый под маской, гнев властелина.
— Или слова мои для мастера уже ничего не значат?
