Последняя папироса

За два дня до выстрела – Сегодня только пресса, а писем нет, Доктор. Хотели бы что-то отправить? – Да. Телеграмма в главное управление "DDH Motor Company". Срочная. Почтальон принял послание и деньги, приподнял фуражку с вежливым поклоном, а затем взвалил на плечо огромную сумку с письмами и покатил на велосипеде дальше по улице. Слушая удаляющийся скрип педалей, Доктор Говард с газетой под мышкой направилась обратно к дому. Взгляд ее путался в герберах и настурциях, застревал между камнями дорожки, летал над землей вместе с сухими листьями. Лишенный отдыха разум не мог его удержать. – Доктор, мне следует застелить постель? Луиза выросла перед ней так неожиданно, что Доктор Говард заморгала от удивления. – А почему нет? Луиза смутилась. – Мне показалось, что вы захотите поспать подольше сегодня. – Почему? – Выглядите устало, как негр на плантации, – вдруг раздался голос сзади. Доктор Говард вздрогнула и обернулась. Джимми сидел рядом с клумбой по локоть в земле и выкорчевывал погибшие цветочные кусты. И как она его не заметила? – У вас круги под глазами и поникший вид. Луиза разгневанно вздохнула и исподтишка показала брату кулак. Но Джимми взглянул на нее невинно, но затем догадался, что напортачил, и принялся с еще большим усердием ковырять корни куста. Доктор Говард поняла, что ей следовало посмеяться, разрядить сцену, но сил в себе не нашла. Она пыталась заснуть этой ночью. Пыталась убедить себя, что Ольга убрала револьвер и легла спать, что она не ворвется к ней в комнату. Что следить за ней было бессмысленно, ведь в темноте через глазок был виден лишь силуэт кровати, что Ольге ничто не помешало бы выбраться наружу незамеченной, если судьбе будет угодна смерть ее жертвы. Доктор Говард не могла даже пойти в полицию, ведь незваная гостья при аресте раскрыла бы всю ее конспирацию. Единственное, что ей оставалось, она сделала – написала телеграмму. Но навязчивое желание предпринять хоть что-то не давало ей заснуть, заставляло ворочаться в постели и обливать потом простыни. Лишь к рассвету Доктор Говард сумела перебороть его и поспала пару часов. Было бы так хорошо теперь вздремнуть еще немного… Доктор Говард взглянула на Луизу и уже хотела сказать ей, чтобы постель пока не трогала, но первым делом спросила: – Как наша гостья? Еще спит? – Нет, поднялась с четверть часа назад. Доктор Говард натянула улыбку. Сон отменялся. – Тогда я не могу ее оставить без компании. Ольга уже сидела в столовой. День выдался такой же ясный, как предыдущий. Мягкий свет низкого осеннего солнца проникал в комнату через окна веранды, скользил, переплетаясь с тенями от деревьев, по белой скатерти, по светло-желтому атласу стульев, отражался в стеклах шкафов и в глянце фарфоровой посуды. Кружева скатерти, обрамлявшие круглый стол, колыхались на сквозняке. Стол был накрыт на двоих, посередине уже дышала паром круглая запеканка, рядом лежала корзина с хлебом, вазочка с вареньем и тарелка с нарезанными колбасами и сырами. Но Ольга сидела неподвижно, сложив на коленях руки, и смиренно ждала хозяйку. Даже к яйцу в пашотнице, что стояла на тарелке прямо перед ней, она не притронулась. В то мгновение, когда Доктор Говард только вошла и черные глаза еще не обратились к ней, она окинула беглым взглядом гостью. Та выглядела чуть опрятнее в почищенном платье и с еще не успевшей растрепаться прической, но лицо ее от ночных отеков выглядело еще круглее, чем вчера. И может быть, так падал свет, но кожа ее казалась более мягкой, рыхлой, прямо как у Аллы. Черные глаза спросонья глядели чуть мягче, напоминая скорее не пули, а плотные комья земли. Поза женщины отдавала робостью, спрятанной за выученными манерами. И образ ее, склонившейся над револьвером, показался Доктор Говард дурным сном. – Доброе утро, – непринужденно сказала она, прошествовав к своему месту за столом. – Благодарю, что подождали меня. – Ну что вы, – смутилась Ольга. – Как я могла не подождать? Доброе утро, Елена Михайловна. Это имя все еще резало слух. – Луиза! – окликнула Доктор Говард служанку. – Будь добра, налить мне сегодня кофе вместо чая, гостье тоже. Пока Луиза суетилась с кофейником вокруг стола, Ольга исподлобья, но ничуть не таясь, рассматривала хозяйку дома. В ее этой манере делать что-то осудительное, лишь для вида смущаясь этим, слишком много было Аллы. – Вы дурно спали? – спросила она пристыженно. – Прошу, простите меня, ведь, должно быть, это я довела вас вчера волнениями. Так и было. – Бросьте, – через силу сказала Доктор Говард. – Мозг – вещь сложная. Порой после волнений спится слаще, чем когда-либо, а моя бессонница – это старческое. Пока Луиза раскладывала запеканку, Доктор Говард сделала глоток кофе. Давно забытая горечь дрожью пробежала по всему телу. Как же давно она не чувствовала этого мерзкого вкуса, который даже молоко не могло смягчить. И как только Ольга могла его пить так спокойно, да еще и неразбавленный? Не иначе как заглушала этой горечью что-то куда более страшное. – Приятного аппетита, Елена Михайловна. Как же ей нравилось давить на нее этим именем. ­­– Спасибо. И вам. Ольга взялась за приборы и приступила к запеканке, но все равно порой поглядывала на Доктор Говард, точно понять пыталась, не соврала ли она ей про бессонницу. Смущение ее выглядело таким искренним, что ночная сцена рассыпалась в памяти, как песок. И почему эта женщина явилась в ее дом с оружием? Ее подослала полиция? Или она сама пришла, в надежде за что-то поквитаться? Или, быть может, ее подослала партия? Как там называли себя наследники народовольцев ­– эсерами? Доктор Говард порезала запеканку вилкой и громко звякнула ею о тарелку. А ведь это мысль. Внезапную эмиграцию и странное денежное положение это вполне объясняло. По рукам пробежали мурашки, и Доктор Говард порадовалась тому, что они были укрыты шалью. Эсеры – почти что мафия. Если они прислали человека, чтоб отомстить за ее бегство, то это конец. – Луиза, – чуть взволнованно позвала служанку Доктор Говард. Находиться наедине с Ольгой ей стало невыносимо. – Будь добра подать сметану к запеканке. – Сожалею, но сметана закончилась, мэм. – Появление Луизы, такой большой и невозмутимой, немного успокоило нервы. – На запеканку ушла двойная порция. Если желаете, я могу сходить на ферму сегодня. – Нет-нет, рано, ты только вчера там была, – отмахнулась Доктор Говард. От мысли, что Луиза сейчас уйдет из дома, ей стало не по себе. – Сходишь в среду, как обычно. Доктор Говард произнесла эти слова, и только затем поняла, что сделала. Она похолодела. Взглянула исподтишка на Ольгу: та ела запеканку, но взгляд ее был сосредоточен – она думала. И, Доктор Говард была уверена, она уж точно воспользуется днем, когда дома не будет Луизы. Хотя с другой стороны, а разве террористы так действовали? Просто убить человека – как будто этого мало. О его "преступлении" против партии и народа надо заявить, акт следует использовать для пропаганды, для устрашения властей. По крайней мере, в ее время было так. И террористы, если и таились, то лишь во время подготовки покушения. И действовать старались как можно быстрее, чтобы их не раскрыли раньше времени и схватили уже с кровью на руках. А Ольга… Почему она медлила? Доктор Говард спряталась за газету. Раз разговор спросонья не клеился, ей нужно было время, чтобы продумать его начало. Но тут взгляд ее пал на газетную статью и… О боже. Как же она любила эту страну и хаос ее политики. – Мисс Лесли сойдет с ума, – констатировала Доктор Говард совершенно спокойно, тогда как пальцы ее дрожали, пронизанные благословением судьбы, точно электричеством. – Что случилось? ­– спросила Ольга. – В Рузвельта стреляли. Ольга попыталась изобразить испуг, но Доктор Говард успела ее подловить. Успела заметить на ее лице знакомое выражение – растерянность человека, выросшего с "не убий" на устах, но слишком привыкшего к насилию, чтобы ужасаться ему. Впрочем, неловкие попытки Ольги выдать хоть какую-нибудь эмоцию еще ничего не значили. Она ведь приехала из России… – Должно быть, вы привыкли к подобному? – спросила Доктор Говард. – Да разве можно к такому привыкнуть? ­– отложив ложку, ответила Ольга. – Он не пострадал? Улыбаясь про себя фальшивости этих вздохов, Доктор Говард пробежала глазами статью. – Пострадал, но жив. В него выстрел какой-то сумасшедший, но рана не тяжелая. Ему повезло больше, чем Линкольну, Гарфилду или Мак-Кинли. – Ну вот, а вы говорите так, будто только у нас стреляют по политикам, – усмехнулась Ольга, срезая ложкой шапочку с яйца. – Сравните числа, милая. У нас убили трех президентов за полвека, а у вас – половину госаппарата в три года. Вот недавно, если мне память не изменяет, подстрелили Столыпина. – Доктор Говард перевела дух и пытливо взглянула на Ольгу. У той при упоминании известного вешателя чуть сжались губы. – Не удивлена, что вы уехали. – О нет! Я уехала до революции. После смерти бабушки Томы у меня никого не осталось в России, и тогда я оставила ее. – Тамара Алексеевна скончалась? – Да. Вы знали ее? – Лично нет, – напрягая память, ответила Доктор Говард. – Но Алла и другие товарищи часто о ней говорили как о человеке, что мог снабдить нас средствами. – Скорее связями, – с легкой улыбкой поправила Ольга. – Бабушка до конца жизни жила в долг. Но зато имела множество состоятельных знакомых, которые… ну как сказать? – Презирали царя, но не хотели марать руки. – Точно. – Ольга отвела взгляд. – Многие из них – хорошие люди, но сомневаюсь, что они живут в согласии совестью. – Впрочем, как и те, кого они спонсируют, – сказала Доктор Говард, но тут Ольга бросила на нее несколько вызывающий взгляд, и она добавила: ­– Я говорю о себе, если вы не поняли, ведь судить других – не моя забота. Хотя мне любопытно было бы узнать, как относитесь к террору вы? Доктор Говард посмотрела на Ольгу прямо, вновь сгустившийся черный взгляд ответил на ее вызов. Ольга промочила горло глотком кофе, потянув время, а затем вдумчиво заговорила: – Разве можно судить о подобном обще? Вот скажете, человек, что стрелял в Рузвельта – какой мотив его вел? – В газете сказано, что он душевнобольной, хотя я не могу быть уверена, что это правда. – Ну вот. Значит этот случай ­– лишь ужасная трагедия. Тогда как Мак-Кинли – кажется, так звали одного из ваших прошлых президентов, – убил анархист из убеждений политических. – Вы так хорошо знакомы с нашей историей? Ольга осеклась, но лишь на миг. – Из-за участия Рузвельта в выборах, о Мак-Кинли и его кончине везде говорят, – оправдалась она. – Рузвельт же был при нем вице-президентом и после убийства принял пост, насколько я понимаю. Впрочем, это неважно. Я клоню к тому, что убийство убийству рознь. Даже у вас в стране, где подобное случается не так часто, между ними есть разительные отличия. Чего уж говорить о том, насколько все это отличается от того, что происходит в России. – Так поговорим о ней. Признаюсь честно, я не могла не следить за судьбой родины, ведь даже меня, спрятавшуюся за океаном, взволновала эта жуткая волна террора. Что уж говорить о вас, молодой девушке, едва покинувшей Россию. Уж вы должны иметь свое мнение? Доктор Говард вопросительно взглянула на Ольгу, а затем принялась намазывать масло на хлеб, притворяясь, что ответ волновал ее не более чем любое другое рассуждение, проброшенное во время политической беседы за завтраком. – Быть может, вы сочтете мои слова жестокими, но я не могу лукавить в таких вещах, – наконец заговорила Ольга. – Уж не знаю, помните ли вы это чувство после долгих лет жизни в штатах, но жить в обстановке политического застоя – невыносимо. Невыносимо понимать, что в стране годами ничего не меняется, что ты не можешь повлиять на это, что одни и те же люди, заворовавшиеся, развратные, жестокие, сидят у власти и шепчут одни и те же сказки про Царя Гороха. И когда в этой тиши вдруг раздается громкий выстрел, когда хоть какой-нибудь чиновник или генерал получает возмездие, сколько б не противилась душа убийству, сердце подпрыгивает… Не от радости, конечно. От удовлетворения. До этого мига Ольга глядела куда-то в пустоту, но теперь она подняла глаза на Доктор Говард, и той понадобилась собрать волю в кулак, чтобы выдержать этот беззастенчивый взгляд. – Я понимаю, почему вы спрашиваете, – неожиданно мягко сказала она. Доктор Говард тон ее показался знакомым: именно так она сама говорила с лягушками, которых ловила в саду в отцовском имении для препарирования, когда только начинала заниматься медициной. – Но не волнуйтесь, я не осуждаю ни мою мать, ни вас за то, в чем вы были замешаны. Вот это поворот. Если бы Доктор Говард уже не сидела, она бы точно упала на стул. Ольга же, как скромная шахматистка, что не хотела хвастаться умным ходом, невозмутимо принялась за остатки запеканки и, пользуясь растерянностью собеседницы, спросила: – Я не хочу лезть к вам в душу, но… раз уж беседа приняла такой оборот, то может быть, вы расскажете мне о том, чем вы с мамой занимались? – Признаюсь, это несколько неожиданно, – выдавила из себя Доктор Говард. От привкуса кофе першило в горле. – Думала, вас будут интересовать вещи более… личные. – О, это бесспорно так, просто я едва ли сумею понять, какое место занимала в маминых мыслях, если не буду знать, чем горело в те дни ее сердце. На последних словах голос Ольги чуть дрогнул, и она отвела взгляд. Уголки губ чуть опустились вниз, женщина вздохнула чуть резче, чем обычно и кивнула сама себе. Доктор Говард вновь стало ее жаль. Но если догадка была верна… – Ольга, – мягко заговорила она, – боюсь, что обо всем этом я не сумею вам поведать. Вы молодая, нежная женщина, и рассказывать вам об убийствах я не готова. Я и сама, наверное, не сильно хочу вспоминать об этом, но еще и вас вести в эту бездну –­ увольте. – Я понимаю ваши чувства, но не могу оставить этой темы, – быстро заговорила Ольга, выпрямившись на стуле. – Одно дело, когда мать оставляет тебя ради чего-то высокого, а другое – ради убийств. Я лишь хочу понять… – Есть вещи, которые лучше не понимать. Не дай бог вы еще проникнетесь насилием настолько, что сами встанете на эту дорожку. – Мне больше тридцати лет. Увлекающаяся юность уж миновала. – Судя по тому, что вы здесь, не до конца. Ольга выглядела оскорбленной. Доктор Говард чуть смягчилась. – Простите меня за резкость. Я становлюсь сварливой старухой, что прискорбно. А уж эта тяга к нравоучениям и вовсе невыносима. – Так переборите ее. Понимаю: вам, умудренной жизнью женщине, да еще и имеющей научную степень, сложно увидеть во мне равную себе собеседницу… Но револьвер в ее кармане помогал делу. – …но все же, разве не достойна я вашей искренности? Искренность? Кто бы говорил. Доктор Говард вдруг почувствовала себя уже не сколько испуганной, сколько раздраженной. Но нельзя было подавать виду. Ольга заметно разволновалась, даже щеки ее, обыкновенно бледные, чуть покраснели. А значит, осталось додавить совсем чуть-чуть. – Давайте прогуляемся, – предложила Доктор Говард миролюбиво. – Отчего-то за завтраком браниться легче, чем когда-либо еще. Ольга молча подчинилась, но не сводила с Доктор Говард прицела черных глаз. Оставив Луизу убирать стол, женщины прошли в сад. От октябрьской прохлады Доктор Говард укуталась в шаль. Ольга же накинула на плечи пальто, и в этом образе она, маленькая, с непослушными черными волосами и сосредоточенным, точно перед боем, лицом, до смешного напоминала Наполеона. Впрочем, он неплохо показал всему миру, что может случиться, если недооценивать нелепых с виду людей. В воздухе пахло утренней свежестью, сыростью земли и перегноем опавших листьев. Осенний туман, почти растворившийся в воздухе, парил над землей едва заметной дымкой. Доктор Говард сошла с тропинки под кроны деревьев и повела Ольгу блуждать в лабиринтах увядающих кустов. Подсохшие листья хрустели под их ногами, а в местечках, куда редко добиралось солнце, хлюпали упругие переплетения подгнившей от влаги листвы. Косые лучи редко где пробивались сквозь пока еще лишь чуть-чуть поредевшие кроны и покрывали и так пеструю землю солнечными пятнами. – Вы оценили джем за завтраком? – спросила Доктор Говард. И хотя разум ее сосредоточен был на предыдущем разговоре, хозяйская гордость все равно пробилась наружу. – Луиза варит его из наших вишен. Вам стоило бы приехать весной, когда тут все в цвету, или летом под сезон ягод. – Я так и хотела, – ответила Ольга. – Но меня напугала гибель "Титаника". – Ох, я не подумала об этом. Страшно, наверное, было пересекать океан после этой трагедии? – Да, тревога одолевала, – нервно улыбнулась Ольга. – Но к счастью, я не из пугливых. Женщина остановилась у извилистого ствола яблони, прислонилась к нему с спиной и посмотрела многозначительно на Доктор Говард. В ту минуту они находились в глубине сада, в месте, которого не видно было ни из окон дома, ни с улицы. Доктор Говард подняла взгляд к тронутым солнечными лучами оранжевым листьям, за которыми проглядывало голубое небо, и сказала: – Вижу, Ольга, вы не совсем понимаете, о какого рода страхе речь. Одно дело, когда боишься собственной смерти или даже смерти близкого человека. Когда она приходит, берет человека за руку и уводит туда, откуда нет возврата. Другое же дело, когда ты пускаешь смерть внутрь себя, позволяешь править твоей рукой… А затем, если повезет, вдруг просыпаешься, точно от  кошмара, и всю оставшуюся жизнь пытаешься понять, как же так вышло? – Доктор Говард перевела дух. В груди поднималась давно забытая горечь. – Поймите, Ольга, мне вовсе не хочется что-то скрывать от вас. Но я боюсь, что вы не сумеете меня понять, а значит, скорее всего, испугаетесь и начнете презирать. – Я обещаю, что так не будет. – Верю в вашу искренность, но увы, тем же ответить не могу. Да и знаете, Ольга, когда вы только появились здесь, я подумала, что вас могла подослать полиция. И то, с каким упорством вы на меня давите, укрепляет мои подозрения. И в таком случае я тем более не могу признаваться вам в подобных вещах. Ольга вспыхнула. На лице ее отразилась такая буря эмоций, какую не смог бы сдержать и самый хороший актер. – Что вы! – задыхаясь от возмущения, воскликнула женщина. – Это… – Она осеклась. – Вы обвиняете меня в ужасной подлости. – Помочь поймать укрывшуюся от наказания государственную преступницу? Это подлость? Или, по-вашему, любой обман есть подлость? Ольга замолчала, уставившись в землю. Она думала. Это тоже была привычка Аллы, размышлять вот так, открыто, давая себе паузу и не боясь показаться глупой, как то делали многие люди, пряча лихорадочные раздумья за потоками пустых слов. – Впрочем, – продолжила Доктор Говард, – даже если вы никакая не шпионка, – а я в вашей честности почти уверена, к слову, – вы вполне можете передумать, если услышите во всех подробностях мою историю. Несчастная эмигрантка – думаете вы теперь. Опасная убийца – решите вы через полчаса, а затем либо побежите в полицию, либо будете бороться с совестью. Я не желаю вам ни одного из этих исходов. А посему… Я настаиваю на том, чтобы переменить тему. Где-то вдалеке послышались голоса уток. Ольга невольно поняла взгляд к небу, затем вновь опустила себе под ноги. – Моя мать была такой же, как вы. Почти получилось. – Тогда тем более не стоит мне ничего говорить. Алла была прекрасным человеком, и я не хочу, чтобы тягость впечатлений от моего рассказа убила в вас любовь к ней.   – Этого не случится, – твердо возразила Ольга. И прежде чем Доктор Говард успела что-то сказать, добавила: – Ведь я – эсерка. Внутри поднялось ликование: все-таки еще были способны на что-то ее старые мозги! Но Доктор Говард сохранила лицо непроницаемым. Посмотрела на Ольгу испытывающе и, не увидев в ее взгляде ни растерянности от необдуманного шага, ни стыда за выданную тайну, а лишь только подавленный гнев проигравшей, поняла, что притворяться удивленной не стоило. – Ожидаемо, – сказала Доктор Говард. – И вы не собирались мне об этом поведать? – Как и вы, я боюсь полиции. Правила конспирации мы унаследовали от народовольцев, и вам прекрасно должно быть известно, что не принято у нас рассказывать о своей принадлежности к партии каждому встречному. – Но вы можете сдать меня в ответ, разве не так? Разумно ли с моей стороны губить нас обеих? Ольга задумалась на миг, покосившись на Доктор Говард с подозрением. – Вы правы, – медленно сказала она. – Наверное, я перебдела. Хотя знаете, в одном я была все же права. – Взгляд Ольги чуть смягчился. – Я не хотела вас пугать. Доктор Говард выдавила из себя смешок и непринужденно побрела дальше по саду. Ольга вынужденно последовала за ней. Петляя между деревьев, Доктор Говард старалась поворачиваться почаще к ней спиной – показывала красноречиво свое доверие. Обогнув дом, они вышли к закутку с розовой клумбой, но заходить в него не стали и пошли дальше. – И чем же вы рассчитывали меня напугать? – в полушутливом тоне спросила Доктор Говард. – Меня, из того же теста слепленную? Раз уж мы говорим начистоту, я и к убийству царя приложила руку, и вряд ли вы сумели бы меня переплюнуть. По шелесту листьев было слышно, что Ольга на миг замедлила шаг. – Я не об этом, – послышался ее голос. – Просто наша партия известна своими… Ольга осеклась, подбирая слово. Доктор Говард подсказала: – Самосудами. – В целом, да, – нехотя согласилась женщина. – Конечно, я бы не сказала, что товарищеские суды чем-то хуже государственных. Порой они бывают даже слишком милосердны… – Доктор Говард чуть повернула голову и успела заметить, как руки девушки, придерживавшие края пальто, сжались в кулаки. – Впрочем, неважно. Все считают вас пропавшей без вести, и никто не стал бы выносить вам приговора, да и не за что. Я здесь сугубо по своей воле и из личных мотивов. Доктор Говард остановилась и посмотрела на Ольгу. Та выдержала ее взгляд, но видно было по подрагиванию губ, что это далось ей непросто. – Простите меня за ложь, – добавила она. – Наверное, стоило все сказать сразу. – Не переживайте, я и так почувствовала что-то неладное. Ольга усмехнулась – без особого облегчения. – Видимо, чутье подпольщицы еще с вами. – Да уж, рыбак рыбака… Ха! Смотрите, какую вспомнила поговорку. Доктор Говард мягко рассмеялась, Ольга улыбнулась ей в ответ. Сделав круг по дальней части сада, они вышли из-под тени деревьев к обласканному солнцем берегу озера. В обрамлении света лицо Ольги казалось бы гладким и почти спокойным, если бы только не эти острые глаза в обрамлении колких ресниц, что всегда смотрели так, будто женщина была чем-то очень встревожена. – Знаете, – со вздохом сказала она, – мне стало легче. – Ольга посмотрела на Доктор Говард, чуть склонив голову. – Подполье подпольем, конспирация конспирацией, но ложь мне противна. Ее передернуло так, будто она съела что-то горькое. – А мне кажется, что ложь – высочайшее искусство человеческого мозга, – возразила Доктор Говард. – Правда лишь описывает мир вокруг таким, какой он есть, а ложь плетет свою историю, изобретает собственную вселенную. Это довольно любопытно. Ольга смерила ее долгим взглядом. На плечо женщины села лазурная стрекоза. – И все же ложь – всегда полуправда, и без правды она жить не может. Да и знаете, жизнь порой показывает такие удивительные вещи, которые даже самый изощренный мозг не придумает. – Здесь я с вами согласна. – Ступая на влажный берег, Доктор Говард приподняла юбку. И, пользуясь тем, что взгляд ее обращен был к острым носкам туфель, спросила: – Насколько я поняла, история о том, как вы уехали из России, не дождавшись революции – это скучная ложь? – Естественно, – невесело усмехнулась Ольга. – Какой революционер сбежит из страны в судьбоносное для нее время? – Конечно. Скажите, Ольга, не будет ли наглостью с моей стороны попросить вас рассказать о том, что вы видели? Из газет, тем более иностранных, мало что вышло понять, а судьба родины мне мягко сказать небезразлична. Доктор Говард подняла глаза на Ольгу. Та стояла чуть позади, придерживала руками пальто, что на ветру раздувалось черными крыльями, и смотрела вдаль, на озеро. А может, и еще дальше, на север, сквозь льды северного полюса на столь далекую родину. Доктор Говард до сего дня почти верила, что Россия была ее детским сном. Но раз теперь она постучалась в двери, то нужно было познакомиться с ней заново, как со старым другом, с которым давным-давно развела ссора. – Я могу рассказать, что знаю, мне несложно, – ответила Ольга. – Но потом будет ваше время говорить – пообещайте. – Конечно. Честность за честность. Доктор Говард протянула Ольги оттопыренный мизинец. Та посмотрела на него с недоумением. – Я бы предпочла рукопожатие, – сказала она и протянула мизинец в ответ, спугнув движением стрекозу. – А ваша мать – мизинцы, – чуть улыбнулась Доктор Говард. – Она считала, что надежнее жеста нет, ведь так делают дети, что еще не научились притворству. – Интересно, на каких детей она насмотрелась? – Думаю, детская непосредственность ­была ее естественной частью. – И тем не менее, мама курила сигареты и жизнь положила на дело революции. – Да, – пожала плечами Доктор Говард. – Она была соткана из противоречий. И, в отличие от многих людей, совсем этого не стеснялась. И в этом тоже цвела ее детская наивная честность, которой я всегда немножко завидовала. Палец Ольги оказался цепким, как рыболовный крючок. На Доктор Говард она взглянула странно: вроде и жадно, с горячим интересом, но точно сдерживая себя. В эту минуту она, завернутая в пальто, точно в кокон, выглядела тяжеловесно и совершенно не похожа была на Аллу. Напоминала собой не легкую бабочку, коей казалась ее мать, а скорее встревоженную светом моль. Ольга вновь посмотрела на озеро. – Честно, мне сложно вам поверить, – призналась она. – Нет, я и от других слышала, что мама была такой, но… Но чтобы она такой осталась в подполье? Я просто… Я бы не смогла. В лучах утреннего солнца лес на другом берегу переливался теплыми цветами, и даже темно-зеленые сосны чуть позолотились светом. Гладь озера, нежно-голубая, казалась мягкой и эластичной, почти ровной, если бы не листья, что порхали в воздухе, а затем, легко коснувшись воды, отдавали себя ее власти. Круги расходились от них по поверхности и растворялись либо в гладкости вод, либо в легкой ряби, что пускал порой по озеру ветер. Прохладный и несильный, он решил не потворствовать романтике минуты, а потому тихонько дул не в лицо, а в спину, разбирая постепенно по прядям прически женщин. Доктор Говард устроилась в кресле и посматривала теперь на Ольгу, ожидая, пока она заговорит. Та же, сидя на балюстраде беседки, задумчиво смотрела вдаль, на одинокую лодку местного рыбака, дрейфующую посреди озера. Ветер уносил пряди черных волос вперед лица, приподнимал пустые рукава и воротник пальто, и Доктор Говард могло бы показаться, что он тянул женщину куда-то, подгонял ее, если бы не поданные вперед плечи и не взгляд темных глаз, что и сам устремлен был далеко. – То, что я могу вам рассказать, – лишь обрывки правды, – призналась Ольга. – Пять лет прошло, я говорила со многими товарищами, но до сих пор не могу сложить хоть сколько-нибудь цельной картины. Не знаю, было ли проще в ваше время, когда почти не было народных волнений, когда революционная партия была единственной и совсем малочисленной… – Поверьте, Ольга, уже тогда охватить все происходившее казалось невозможным. – Ну вот. Теперь-то все стало совсем сложно. Хочется быть свободным человеком, но история подхватывает тебя и… Перед лицом Ольги вдруг пролетел кленовый лист, и она зацепилась за него взглядом. – Вот как этот лист, – продолжила женщина, провожая его жестом указательного пальца, – история несет тебя и несет, а потом выносит куда-нибудь в Европу в совершенном непонимании, что же случилось… Нет. – Голос Ольги вдруг сделался жестким, она выпрямилась. – Не подумайте, я – идейный человек, и знаю, за что борюсь. И во всем круговороте революционных дней, я лишь за себя и могу отвечать. Могу рассказать, как это выглядело моими глазами. – Большего и не требую. – Хорошо. Скрестив на груди руки, Доктор Говард закуталась плотнее в платок и приготовилась слушать. Но уже теперь была уверена, что Ольга была соткана из противоречий не меньше, чем Алла, хотя, в отличие от матери, едва ли могла даже себе признаться в этом. – Я в партии еще со времени ее создания, – заговорила тем временем женщина. – Союз пропагандистов, в котором я состояла, влился в ПСР. В тот год для меня мало что переменилось. Я все еще была народной учительницей, преподавала детям в селе, а вечерами собирала местных крестьян читать нелегальные книжки и толковать о том, кому на Руси жить хорошо. Но потом грянул январь пятого года. Наше село находилось на проезде к Ростову, и через меня часто проезжали товарищи, рассказывали о случившемся, передавали прокламации, брошюры. Мне недели хватило, чтобы понять – страна загорается. Царь приказал расстрелять мирную демонстрацию – это была последняя капля. По всей России покатились стачки, протесты. Мне очень хотелось уехать в Ростов, но в моем селе и соседних было столько сознательных крестьян, что я не могла упустить возможности поднять их на дело. И полгода, до осени, я моталась по деревням, чтобы собрать людей в крестьянский союз нашей губернии… – Крестьян? – удивилась Доктор Говард. – И получилось? – А чему вы удивляетесь? Среди них есть люди, не уступающие по уму… – Я знаю. Просто в наше время крестьяне не больно легки были на подъем. – Времена меняются. В конце концов нам удалось собрать местный союз, а когда открылся всероссийский съезд в Москве, послать туда делегатов. Я тоже поехала, была связной между собравшимися и эсеровским центром. Это было хорошее время… – Лицо Ольги наконец смягчилось, и это вечное выражение тревоги на миг сошло с него. – Столько светлых людей, простых людей, но таких умных. Крестьянский союз той поры еще был солянкой – кого там только не было: и эсеры, и соцдемы, и освобожденцы, даже толстовцы. В один день я могла с утра говорить с одним товарищем о плане восстания в его селе, днем – обсуждать с другим проекты созыва учредительного собрания, а вечером ­– слушать рассуждения третьего о его вегетарианской диете! ­– Ольга усмехнулась, щелкнув острыми зубками. – Я ведь народница до глубины души, но все равно удивлена была тем, как много достойных людей застой русской жизни прятал от меня. Я хотела бы и дальше оставаться в Москве, но тогда все менялось слишком скоро. В октябре началась всероссийская стачка, я провела ее в агитации среди рабочих. Потом царь пошел на уступки, издал октябрьский манифест. Первые дни после него были какими-то сумасшедшими. Права и свободы! Равенство! Государственная дума! И это в России?! В нашей отсталой матушке-России?! Боже, нам всем казалось, что это какой-то обман. Помню, как товарищ ворвался к нам на квартиру с газетой, начал кричать о манифесте, и один из делегатов съезда… съездил, – Ольга улыбнулась своему невольному каламбуру, – ему по лицу, подумав, что это была шутка. Но нет – первая маленькая победа и впрямь была одержана… – Но вы решили не останавливаться? – Разумеется, – Ольга, до того говорившая с детским восторгом, нахмурилась, и Доктор Говард пожалела о том, что прервала ее. –  Кто, если не вы, сумеете понять. Америка – самая демократическая страна мира, но и тут бедность, рабство, унижение слабых повсюду. У нас было не лучше: крестьяне все еще без земли, заводы – у буржуев, царь – все еще самодержец. Постепенно начались новые бурления. В те дни я была очень рада, что связана с партией – через соратников легче всего было узнавать, что творится в стране. И когда постепенно в крупных городах товарищи стали готовить вооруженные восстания, я узнала об этом почти сразу. Мне хотелось остаться в Москве, но меня отправили в Ростов. Там бунт подняли местные соцдемы вместе с сознательными рабочими, но центру хотелось, чтобы там были и эсеровские глаза. И тогда я отправилась туда. Пока я ехала, в Москве вспыхнуло восстание. Ростов его поддержал. Помню, как прибыла на Темерник, занятый восставшими рабочий район. Все в баррикадах, снег вытоптан в грязь копытами и сапогами, а вокруг – крики, песни, бесконечная суета. Меня долго допрашивали, прежде чем пустить. Товарищи из соцдемов и после не слишком были рады меня видеть – боялись, что я выкину что-нибудь "эсеровское"… – Бомбу? – Вроде того. Что сотворю какую-нибудь провокацию. Я им на это отвечала, что у них и так уже вооруженное восстание, куда уж еще больше провоцировать. Со скрипом, но они примирились с моим присутствием, а потом к нам присоединились еще несколько человек из местных эсеров. Но знакомиться тогда времени не было. Царские войска давили нас, обстреливали баррикады, пытались отбить взятый нашими вокзал. Меня на передовую не пускали – там хватало крепких мужиков, да и стреляла я тогда неважно. Я проводила митинги, чтения, поднимала, как могла, боевой дух. Но все изменилось в день, когда враги начали штурмовать решительно вокзал. Его ни за что нельзя было упустить: вокзал ­– это подкрепление врагу, это связь с миром. И тогда стало уже не до лозунгов и книжек. Доктор Говард поежилась. Да уж, отличалось это от того, что приходилось видеть ей. Даже ветер точно стал холоднее. – Я помню этот час очень хорошо, – сказала Ольга. – Я вошла на вокзал. Часы на стене замерли, их давно пробила шальная пуля. С улицы доносились крики врагов, но у нас стояла тишина. Окна были разбиты, гулял сквозняк. Ну как сквозняк, ледяной декабрьский ветер, хотя нам было жарко, как в аду. Под каждым подоконником сидели товарищи с ружьями. Все, даже истекавшие кровью, падали и поднимались, падали и поднимались, стреляли, и снова прятались за стены. И только один лежал раскинув руки, смотрел перед собой пусто и синел у меня глазах. Я подняла его ружье. Товарищ, что сидел рядом, – его звали Егор, я потом узнала, – буркнул мне, куда стрелять, ничуть не удивился даже моему присутствию. Я почти не помню его лица, помню только усы – они лезли ему в рот и мешали говорить. Мы отстреливались с ним час или два. Я даже не знаю, убила ли, ранила ли кого в тот день. Стоял то ли дым, то ли туман, в голове звенело… Доктор? – Да? – Не одолжите сигарету? – Бога ради. Ольга нервно закурила. Взгляд черных глаз сделался плоским, точно упирался в стену прямо перед ее лицом, рука, что правила сигаретой, чуть дрожала. – Под вечер в наш зал ворвались товарищи, что держали оборону с другой стороны. Егор в ту минуту поднялся, чтобы обстрелять врага, но, услышав, что оборону прорвали, отвлекся. А тут я выглянула наружу и успела заметить, как на другой стороне блеснуло ружье. Егор был прямо на прицеле. Я вскочила, дернула его вниз и успела в самый последний миг оставить пулю без добычи. Так я подумала, когда Егор, целый и невредимый, упал рядом со мной. Но тут Егор отчего-то сжал мое плечо. Принялся кричать что-то, но я его не слышала, точно под воду нырнула. И тут я поняла, что ошиблась. – Ранили в плечо? – уточнила Доктор Говард. – Вам повезло. – Не спорю, – невозмутимо сказала Ольга. – Я слабо помню, что было дальше. Наша фельдшерица, – губы ее неожиданно тронула улыбка, – перевязала мне рану. Она ругала меня последними словами, требовала немедленно уйти, но я тянула до конца, пока не потеряла сознание. Очнулась я в… да впрочем неважно. Все уже было кончено. Вокзал сдан, штаб тоже. Но неделя была горячая, воодушевляющая. Бедный ребенок. Вот все, что ей хотелось сказать. Это взгляд, полный болезненного увлечения, это сбитое дыхание, этот рассказ, лишенный чувств, рассказ о человеке, сведенном до функции. Она ведь и сама когда-то была такой – то ли ведомой, то ли идейной, на словах решительной, а на деле совершенно потерянной. Доктор Говард многое желала сказать, ей даже приобнять захотелось эти ссутуленные плечи, но она не сомневалась, что Ольга тут же выставит иголки. Поэтому лишь сказала: – Понимаю. Я бы в молодости тоже многое отдала за участие в настоящем восстании. – В голосе проскользнула мягкая нота, и Ольга тут же навострила уши. Чтобы успокоить ее, пришлось добавить: – К слову, как ваша рана? Ныне не беспокоит? – Нет, не волнуйтесь, – несколько настороженно протянула Ольга. – У меня была хорошая докторша. Лучшая, уж простите. – Доктор Говард миролюбиво подняла руки. – Я за месяц встала на ноги. К тому времени страсти улеглись. Вооруженных восстаний, таких, как в декабре, уже не предвиделось, но у партии было очень много планов. Я думала поначалу заняться агитацией, созданием местных ячеек, но быстро поняла, что такая работа, повседневная, монотонная, сводит меня с ума. И тут мне предложили другое дело… – Террор? – Да. Ольга выдохнула клубы дыма, стряхнула пепел с кончика сигареты, и тот осыпался на белоснежный бортик беседки. – Если хотите узнать сразу, сама я никого не убивала. Это вполне могло оказаться ложью. – Хотя входила в летучий отряд. Помогала делать мины под поезда, снаряды для убийства генералов, выслеживала наши цели. Ряды наши быстро редели – непосредственных исполнителей арестовывали или убивали на месте почти всегда. Нескольких раскрыла полиция. Подозреваю, не обошлось без Азефа. – На этом имени Ольга выдохнула так зло, что Доктор не решилась переспросить, о ком шла речь. – И вот под конец шестого года нас осталось двое. Нам выдали цель – генерал, участвовал в расстреле ростовского восстания, казнил наших товарищей с верноподданническим энтузиазмом. – Голос Ольги заскрежетал, настолько жестким стал в мгновение ока. – Для нас обеих это было личным. Мы отследили его. И моя соратница с ним покончила. А потом власть покончила с ней. Вот так. Тихий шелест листьев вдруг показался невыносимо громким, точно шепот зрителей в зале во время катарсиса. Ольга, чья спина уже свернулась в крюк, оперлась плечом на колонну, закрыла глаза и затянулась дымом. Доктор Говард воспользовалась этим, чтобы открыто взглянуть на женщину. – А что вы? Ольга выдохнула дым и, не открывая глаз, ответила: – Я была на подхвате. И потому уцелела. Бегала по мелким партийным делам, участвовала в собраниях, пока полиция не присела на хвост. После эмигрировала. – Нос ее чуть дернулся. – Простите, это… Сложно. Я устала. Доктор Говард довольно улыбнулась. Наконец она вновь видела ее настоящую. Не вежливую девочку, в которой вдруг проснулись манеры, а колкого ежа, суровую, взрослую женщину, что не растрачивала сил на пустые разговоры. Без фальши, без масок сразу стало легче, пусть Доктор и уверена была теперь, что перед ней сидела мятежница до мозга костей. Вот только… Как бы много довольства не принесла победа, странное чувство шевелилось внутри. Не сострадание, а нечто более тонкое. Но Доктор Говард сразу поняла по тому, как неровно вздымалась грудь Ольги, по тому, как устало и раздраженно она бросила последние слова, что попробуй она выразить свое чувство, и девушка разорвала бы ее в клочья. А потому Доктор Говард сдержала порыв подойти к Ольге, положить ей руку на плечо или даже приобнять, а вместо этого с напускным безразличием откинулась на спинку кресла. – Знаете, историком вам не быть, – честно, даже едко немного сказала она. – Я ничего не поняла о революции из вашего рассказа. – Ольга открыла глаза и чуть обиженно приподняла брови. – Но знаете, кое-что тронуло мое сердце. Как думаете, Ольга, у России еще есть надежда? – Разумеется! – не раздумывая ответила женщина, вновь выпрямив спину. – Как можно думать иначе после всего, что было? Да, мы проиграли, но и партии, и народ показали свою силу. Мы еще возьмем реванш! Непременно! Ольга быстро задышала, точно вот-вот готова была вновь сорваться на баррикады. Вот только к чему тогда эти оправдания? – Я вам верю, не волнуйтесь. – Доктор Говард пододвинула Ольге пепельницу, чтобы та могла выбросить окурок. – Если вы и впрямь говорите искренне, хотела бы я бы иметь вашу веру в темный восемьдесят второй год. Быть может, поделись вы со мной из будущего блеском глаз, я бы и осталась тогда бороться за товарищей. Ольга еще сильнее наклонилась вперед. Взгляд ее сделался жадным. – Вы разуверились? ­– спросила она почти угрожающим шепотом. – Поэтому оставили всех? Доктор Говард приподняла уголки губ. Но не чтобы улыбнуться, а чтобы какое лишнее слово не ускользнуло на волю против ее желания. – Да, – спокойно ответила она, оправляя впившиеся в переносицу очки. –  Не сидите на холодном, а займите лучше кресло. Я в том возрасте, когда долгие рассказы не кажутся утомительными. Ольга подчинилась и села напротив ровно в ту неловкую позу, в какой сидела вчера. Она смотрела на Доктор Говард так, как смотрели на нее пациенты в ожидании диагноза. Белая беседка вдруг напоминать стала больничную палату с пейзажами на стенах. Страха в груди не осталось. А спокойствие, ровное, как озерная гладь, лишь немного рябило давно забытыми волнениями ушедших дней.