Последняя папироса

За два дня до выстрела "…если меня пригласят на острова, то навести, прошу, мою тетю, иначе она заскучает". Этими странными словами оканчивалась не менее странная телеграмма, над которой Ольга раздумывала без малого полдня. Рядом с ее локтем лежала кучка пепла, оставшаяся от сожженных черновиков. Ольга еще раз перечитала последний вариант и еще раз прокляла себя за самонадеянность. Уехать, не договорившись с Голдой о шифрах на всякий случай, было верхом глупости. Нет, зашифровать телеграмму так, чтобы Голда поняла ее, было нетрудно. Трудно было зашифровать ее так, чтобы поняла Голда, но не понял никто другой. Например, полиция. Если Елена была предательницей и если вдруг все еще держала с ней связи, то Ольгу могли арестовать. И Ольга даже обрадовалась бы этому, – ведь нельзя было найти лучшего доказательства вины Елены, – если бы только товарищи на европейском континенте узнали ли бы об этом и покончили с перебежчицей. Но вот только если суть телеграммы стала бы ясна полиции, Елену могли бы спрятать, и никто тогда уже не добрался бы до ее седой головы. На душе стало паршиво. Ольга свернула последний вариант телеграммы и убрала в карман. Она уже жутко рискнула, когда рассказала Елене о своей жизни. Чего бояться теперь? Ольга принялась ходить по комнате. Та была отделана на удивление просто, даже проще, чем остальной дом, хотя и тот не блистал показной роскошью. В окружении светлой зелени обоев стояла кровать. Судя по креплениям на потолке, она раньше занавешивалась балдахином, но теперь тот был снят. С одной стороны стоял платяной шкаф, где не было ничего, кроме домашних туфель, пары черных, как смокинги, халатов, и одежды Ольги, а с другой стороны – большой письменный стол, на котором у лампы покоилась кучка пепла. Рядом стоял огромный книжный шкаф. Его Ольга утром рассматривала с особым интересом, ведь, едва заглянув в комнату, заметила на полках множество приключенческих романов, где помимо Фенимора Купера и Карла Мая глаз ее тут же зацепил Жюль Верна. Ему отведена была целая полка, а "Дети капитана Гранта" и вовсе стояли обложкой вперед. Каждый раз, когда Ольга смотрела на эту книгу, по коже ее пробегал холодок. Человек, мать которого она хотела убить, любил в детстве те же книги, что и она. Что же, занятно, но это ничего не решало. Тем более что отпрыск Елены явно увлекался не только книгами. Помимо них в шкафу было множество моделей паровозов, кораблей, даже примитивных автомобилей. Пол не был покрыт ковром, а на лаке виднелось множество царапин от игрушечных колес. На стене весела карта Америки, истыканная иголками, между ними протянуты были нити. В ящиках стола обнаружилось множество рисунков, некоторые из коих походили на настоящие чертежи. Очевидно, Говард младший с детства увлекался всем, что касалось транспорта, и особенно – автомобилей. И уже к этому его увлечению Ольга, едва не сбитая несколько раз машинами в Нью-Йорке и так и не сумевшая понять, как выживать пешеходу в наводненном ими городе, не испытывала никакой симпатии. Тем более он был капиталистом. А значит обманщиком, жадным до денег вором и снобом, презирающим простых людей. Ольга подошла к окну, отодвинула газовый тюль и выглянула на улицу. В саду за ветвями деревьев мелькала блестящая лысина Джимми, приятного темнокожего слуги, с которым она за милой беседой скоротала волнительные минуты перед знакомством с Еленой. Он подстригал кусты недалеко от виноградной арки, под которой располагалась розовая клумба. Ольга хорошо ее запомнила. Это было единственное место в саду, что вызывало у нее смутную тревогу. Весь остальной сад производил совершенно естественное впечатление: он словно был создан рукою природы, разрастался вольно и радостно. Но эта клумба, идеально квадратная, эти розы, высаженные кольцами по цветам, эта странная мания хозяйки дома не допускать никого до клумбы очень сильно Ольгу смущали. В Елене было много такого – сочетания чувственности и чопорности, дружелюбия и властности, искренности и отстраненности. Она проболтала с Ольгой все утро, но после обеда заперлась в библиотеке работать над своими исследованиями, оставила гостью в одиночестве. Ольга вынуждена была сказать, что не против немного вздремнуть, хотя сна не было ни в одном глазу. Ей нужно было время. Время на размышления. Желто-оранжевые кленовые листья слегка покачивались напротив окна, одна из веток раздражающе постукивала по стеклу. Но под этот звук хорошо думалось, хорошо вспоминалось. И Ольга, закурив, принялась прокручивать в памяти детали минувшего разговора… Она изо всех сил старалась не ныть. Не жаловаться. Не мямлить. Говорить по делу. Говорить так, как она говорила бы перед своими товарищами. Но Елена… Поначалу она слушала Ольгу с лицом совершенно непроницаемым. Ее глаза, эти бездонные голубые глаза, куда так и хотелось просунуть палец, лишь бы нащупать какое-то дно, смотрели сквозь стекла очков холодно и беспристрастно. Горбатый нос и черная точка родинки на щеке придавали ее лицу выражение суровой серьезности. Волосы, что к вечеру вчерашнего дня выглядели чуть растрепанными, убраны были с утра в аккуратную округлую прическу, холодное пудровое платье с высоким белым воротником было идеально отглажено и мягко струилось по крупной, но складной фигуре женщины. Ольга же была во все том же поношенном платье, от предложения Луизы заплести ее с утра смущенно отказалась и поначалу чувствовала себя рядом с Еленой, как гадкий утенок рядом с грациозной гусыней. Это неравенство так сильно давило на голову, что Ольга в отместку начала раздражаться, а оттого говорила еще жестче, чем собиралась. И у нее все получалось, и все нравилось пока… Пока что-то не поменялось. Точный миг невозможно было уловить, как невозможно было понять, когда вечер переходил в ночь, но не заметить перемены, когда та уже свершилась, было трудно. Ольга не смотрела на Елену, но нутром чувствовала, как с каждой минутой взгляд ее смягчался. Как в голосе ее все отчетливее слышалось сострадание. Ольгу это бесило. Но оттого она говорила все быстрее, все больше, пока совсем не выдохлась. И с каждой минутой все сильнее проваливалась в отчаянье, в душащий стыд, ведь понимала, что споря каждым словом рассказа об идейном своем пути с образом жизни, с выбором этой женщины, она, тем не менее, почему-то тянулась к ней. Как будто Елене, опозорившей себя как минимум бегством, точно падшей женщине, не стыдно было положить голову на плечо и излить душу… Вот только революционная честь протестовала против этого яростно. А поэтому едва Елена вновь зачерствела, да еще и сдалась наконец, решила доверить Ольге свою историю, та ожесточенно вцепилась в это отступление. Правда Елена это вряд ли считала отступлением. Она была спокойна, в кресле сидела расслабленно, откинувшись на спинку. Даже мундштук достала с таким видом, с каким богачи принимают подарки – мол мне оно и не надо, но пусть будет. Затянувшись и выпустив облачко сизого дыма, она заговорила. Размеренно. Совсем не так, как говорили обычно лжецы и притворщики. – Мы с Аллой познакомились под конец восьмидесятого года в Петербурге, – начала Елена. – До того времени я лечила крестьян в селе под Самарой, но это занятие скоро мне опостылело. Оно было подобно попыткам море вычерпать руками. Простой люд надрывается на работе, женщины рожают в ужасающих условиях по десять детей, болезни на пот, насекомых и скот липнут, как мухи на мед. А лекарств нет, больниц нет, рук не хватает. И на тебя, как не пытайся помочь, все равно смотрят косо. Особенно, когда пытаешь вести пропаганду. Я, разумеется, чувствовала себя нужной. Но была ли удовлетворена – нет, не была. Подруги, работавшие со мной, проваливались буквально в это дело, как матери, что порой всех себя отдают детям. Но я… Я смотрела на все, точно со стороны, и видела, что усилия наши тщетны. Что я и как врач, и как человек прогрессивных взглядов могу найти себе лучшее применение. Ольга чувствовала, как в груди поднимается гнев. В памяти ее всплывали чумазые лица и горящие глаза ребятишек, которых она учила, она вспоминала, как они слушали с открытыми ртами Жюль Верна и Конан Дойла, как играли по ее подсказке в Стеньку Разина и его казаков. И ей не верилось, что можно вот так цинично говорить о народе, как о каком-то жутком разочаровании, и она едва сдерживала раздражение. И Елена это заметила. – Вы желаете что-то возразить? – спросила она, чуть склонив на бок голову. Ольга потупила взгляд – точно как нерадивая ученица. – Нет, – буркнула она. – Каждому свое. Елена смерила ее долгим взглядом. Даже не верилось, что эта элегантная пожилая дама могла когда-то работать в деревне. – Вы слишком милосердны, – ответила она наконец. – Поверьте, я много раз слышала слова, что вертятся у вас на языке, и могу понять ваши чувства, пусть и не разделяю их. Под осень семьдесят девятого года к нам в деревню приехал товарищ, сообщил, что мы под прицелом полиции и нам срочно нужно сниматься с места. Мои подруги тут же приняли решение переехать в другую деревню. Они сделали это так машинально, точно никаких сомнений и быть не могло. И они с гробовым молчанием приняли мое решение вернуться в город. Товарищ, предупредивший нас об аресте, рассказал, что в Петербурге собирается группа сторонников радикальной политической борьбы. У меня тут же загорелись глаза. Чтобы поднять деревню, десятилетия требовались – не сравнивайте это с нынешним положением дел, – а здесь виделась перспектива в ближайшие годы сделать переворот… – Так вы были якобинкой? – усмехнулась Ольга. – Я не была бы ею, если бы родилась во Франции или любой другой стране, где народ способен был в те годы подать голос. Но да, мне слабо верилось тогда, что наша пропаганда приведет к чему-то кроме бессмысленных жертв. Мои подруги спустя месяц после того, как мы разъехались, оказались в тюрьме. Сделали они что-то полезное? По мелочи – разумеется, но глобально – нет. Вряд ли они жалели о своем выборе. Альтруизм нашего поколения – страшная вещь. Но я все же думала тогда, что молодым жизням можно было найти лучшее применение. Елена отвлеклась на мундштук. Полминуты, пока она делала затяжку и выдыхала дым, показались Ольге бесконечными. Она смотрела на гладь озера, нежно-голубую под бледным осенним небом, на всполохи деревьев на далеком берегу. И убеждала себя молчать. Но голос совести был сильнее. – Да разве дело в нас? – все-таки пробурчала она. – Не в страдающем народе, а в нас, выросших с золотой ложкой во рту? – А отчего бы и нет? – ничуть не смущаясь, ответила Елена. Она немного приподняла голову, и блики в очках скрыли от Ольги взгляд ее глаз. – Разве мы – не люди? Разве спасать намереваясь человечество, не должны ли мы и о себе думать? И правда… Ольга вдруг почувствовала себя уличной кошкой, которую посмели погладить против воли. – Так мы далеко не уедем, – ощетинилась она. – Кем-то ради прогресса жертвовать придется. И уж в последнюю очередь – народом, который и так настрадался. Елена вздохнула чуть глубже, чем обычно, и наклонила голову, выглянув на Ольгу поверх очков. Ей бы очень пошло быть психиатром – более многозначительного взгляда Ольга еще на себе не испытывала. И хорошо было бы на него разозлиться, если бы не мелькнувший в глазах женщины тонкий оттенок сочувствия, даже не снисходительного, а самого обычного, но столь непривычного для самой Ольги. Сочувствия, которое просочилось в кожу сквозь поры и будоражащим холодком пробежало по телу. – Здесь я вряд ли сумею вас переспорить, – сказала Елена. Будь она психиатром, после этих слов достала бы смирительную рубашку. – Давайте просто примем тот факт, что мне в те годы хотелось дела более полезного. И я уехала в Петербург, присоединилась к "Народной воле". – Я изучала ее программы, – недоверчиво сказала Ольга. – Если там и шла речь о перевороте, то как о самом крайнем средстве. – Бесспорно. Но сама идея цареубийства, поставленная во главу угла, с самого начала немного отдавала тем, что вы называете якобинством. Мы же не народ собирались на царя натравить, а казнить его своими силами, силами образованных людей, что лучше знают, кто должен стоять у власти. – Но это должно было спровоцировать революцию! – Верно. Но все равно политическая воля исходила не от народа, не так ли? – Елена увидела, что Ольга все сильнее распаляется, и остановила ее коротким жестом. – Впрочем, мы далеко ушли от сути дела. Мое решение было таким, каким было, и под зиму я приехала в Петербург. Конечно, чем-то серьезным руководить мне тогда не дали… Как будто должны были! Ольга едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. – Я занималась в основном тем, что содержала конспиративные квартиры. Сначала даже могла совмещать это с профессией: с утра ко мне приходили пациенты, а с вечера – товарищи, что собирались на совещания. Полиция уже тогда через дворников, швейцаров и шпионов быстро вычисляла квартиры, куда часто ходили подозрительные люди. Но поток посетителей у меня не вызывал никаких вопросов, а вся подозрительность нашего дворника уходила на саму идею женщины-врача. В улыбке Елены проскользнуло самодовольство. Это была первая эмоция, проявленная ею за весь рассказ. Ольга чувственнее пересказывала деревенским детишкам приключения Холмса и Ватсона, чем эта женщина повествовала о собственной жизни. Даже историю Ольги она слушала вовлеченнее, и отчего бы? Тут даже и врать пока что было не о чем. – Но вы сами понимаете, прятаться вечно на одном месте невозможно, – продолжила Елена. – Вскоре я сменила эту квартиру на другую, где прожила от силы месяц – там изготавливали динамит для очередного покушения. После того, как оно сорвалось, я какое-то время жила у товарищей, а потом мне доверили явку. Как я узнала позже, там собирались члены особой группы, что должны были следить за императором Александром. Там я и встретила впервые вашу маму… Несмотря на пальто, что закрывало плечи от ветра, по ним пробежал холодок. Елена, до того говорившая довольно сухо, улыбнулась во второй раз, но это была уже совсем другая улыбка. Мягкая, легкая, превратившая ее морщинистые губы в пушистое перышко, эта улыбка озарила лицо женщины нежным светом. Взгляд, до того строгий, пронзительный, как морозное голубое небо, точно заволокла призрачная дымка тумана, и казалось, что Елена, как в теплую воду, нырнула в приятное воспоминание и на миг забыла обо всем. И в эту минуту Ольга не могла оторвать от нее взгляда. От нее, ставшей вдруг мягкой, как цвет ее платья, обнаженной, точно приоткрытый моллюск. Эта перемена обезоружила Ольгу совершенно. И все мысли, все планы тут же отступили, как сбежавшая в море волна, небрежно оставив на берегу лишь один вопрос. Вопрос, что давно уже мелькал в прозрачной воде мыслей, но лишь теперь показался отчетливо… А насколько близки они были – мама и Елена? Были ли случайными знакомыми, соратницами по борьбе? Или же… – Вы знаете, ваша мама была особенной, – сказала Елена очень тихо, и лишь по обращению Ольга поняла, что она еще помнит о ее существовании. – Я не сразу это почувствовала, совсем не сразу. На квартиру приходило много людей, они не должны были пересекаться, а потому почти никогда не задерживались. Там был молодой человек монашеского облика, был сосредоточенный на своем рабочий, пара неприметных девушек. Я приглядывалась к ним, но жизнь не давала достаточно времени, чтобы обменяться чем-то, кроме пары теплых фраз. А главное, никто из этих людей, сосредоточенных на деле, не давал мне намека, что ему нужно что-то большее. Кроме Аллы. – Улыбка снова тронула губы Елены, черная родинка спряталась между морщин. – Она также как и все, превосходно выполняла свою работу. Приносила мне зашифрованные записки, всегда была точна во времени и соблюдала все конспиративные правила. Но в ее сосредоточенности сквозила неуловимая тоска. И даже ее фигуры, такой большой и мягкой в приталенном пальто, слишком много было для наших тесных квартир, для подворотен – для самой подпольной жизни. Пару встреч мы почти не говорили. Я была сосредоточена на своей роли распорядительницы, мне нравилось важничать и сохранять загадочное молчание. Но как-то раз, когда ваша мама передавала мне очередные свои заметки, она вдруг коснулась случайно моей руки. Я испугалась, она тоже. Наши взгляды встретились, и тут я увидела в ее глазах, в ее чистых серых глазах глубокую печаль… Алла пришла ко мне последней в тот день, но я была уверена, что даже жди я кого-то еще, не отпустила бы ее. Елена подняла глаза Ольгу и вдруг запнулась. – Если вам холодно, мы можем пойти в дом. Ольге и правда стала холодно. Ощущение было непривычное, пугающее. Обычно ей, напротив, везде и всегда была жарко, точно она была раскаленным угольком, напитавшимся огнем революционного пожара. А теперь ее пробирал озноб. Даже пальто не помогало, а тепло собственного тела казалось до ужаса жалким. Ей хотелось узнать больше. Во что мама была одета, чем от нее пахло, вились ли ее волосы от питерской влаги (когда Ольга бывала в Петербурге у бабушки Томы, прическа ее превращалась в репей)? Что это было за прикосновение, какой была рука – мягкой или чуть шершавой, теплой или холодной. Что выражал мамин взгляд, что это была за тоска… По кому? Но прежде всего было дело. Ольга вдруг поняла, что заигралась. – Нет, мне не холодно, – соврала она. Она бы с удовольствием вернулась сейчас в дом, к камину, но как представила, что Елене придется прерваться, что им, вероятно, мешать будет Луиза, подавила в себе это желание и стоически закуталась потеснее в пальто. – Продолжайте. – Хорошо, – медленно произнесла Елена. – Но хотя бы не подставляйтесь ветру и поверните кресло, прошу вас. Не хватало, чтобы вы уехали от меня с простудой. Ольга подчинилась. В изящном плетеном кресле она чувствовала себя вороной на жердочке для соловья. Но Елена посмотрела на нее с таким теплым довольством, что ей тут же расхотелось сопротивляться. – Не смущайтесь, – улыбнулась женщина. – Знаете, ваша мама тоже открылась не сразу. Она точно боялась навязаться мне, строгой даме в очках, но едва я выдала свой интерес… – Елена мягко усмехнулась и покачала головой, – она тут же открылась. Ох, Алла, кажется, за один вечер рассказала мне всю ее жизнь и заставила меня сделать то же самое. Не насильно, конечно, а своим живым любопытством, искренней вовлеченностью, умением сострадать. Алла, знаете, была бы превосходной находкой для шпиона. Елена искренне посмеялась, Ольга же едва сумела натянуть улыбку. Ну не могла же эта женщина после действительного предательства шутить вот так… – Алла заходила регулярно, иногда задерживалась допоздна и даже оставалась у меня ночевать. Знаете, Ольга, я такой человек… немного замкнутый в себе. Я обычно сосредоточена на своем. Но вашу маму мне повезло встретить в подходящее время. Из целей конспирации я практически заперта была в своей квартире. Даже самый закрытый человек начнет постепенно сходить с ума, вот и я стала тонуть в экзистенциальном болоте. И едва появился человек, кому я могу излить душу, я немедля это сделала. Не перед кем я никогда не открывалась так, как перед вашей мамой. – А она? – тихо спросила Ольга. Уголки морщинистых губ приподнялись, глаза сочувственно приоткрылись. Ольга почувствовала себя голой. – Думаю, это разговор отдельный, – сказала Елена мягко, точно увещевала ребенка. – Разумеется, она переживала о вас, о вашей бабушке. Но такая женщина, как Алла, не могла выбрать жизнь порядочной жены и матери, поэтому и ушла в революционное дело. – Она ушла из чувства долга, – нахмурилась Ольга. – Отчасти – безусловно. Но разве станете ли вы спорить, что женщина в нашем мире порой свободнее чувствует себя на виселице, чем дома? В голову пришла Зельда, и Ольга почувствовала, как вслед за холодом на нее накатывает жар. – Вас виселица миновала, но и домашнее рабство тоже. Так выходит, есть и средний путь? – Конечно. Но в России нашего времени с ним было гораздо сложнее, чем ныне за границей. Ольга, не думайте, я не спорю, что ваша мать была идейной женщиной. Но она шла в революцию не только лишь за долгом, но и за своим призванием. – Бегать за царем по Петербургу – это призвание? – усмехнулась Ольга. – Как по мне, это исполнение долга. – Алла занималась не только этим. Поверьте, партия не растратила бы попусту силы такой очаровательной пропагандистки. Конечно, слежка за императором была обязанностью, но вот отчего Алла действительно получала удовольствие – так это от общения с рабочими. Вы бы видели какой восторженной она приходила с собраний подпольных кружков! Какой очаровательно-сосредоточенной выглядела, когда готовила для своих подопечных планы занятий, конспекты книг, как нежно бранила их, как радовалась их успехам. Ни дать ни взять, заботливая мать! Заговорившись, Елена не успела заметить, как лицо ее слушательницы заволокла темная туча. А посему она продолжала непринужденно говорить, пока Ольга изо всех сил пыталась не обращать внимания на обиду, что поднималась в груди. – Я тяготилась бы одиночеством очень сильно, если бы не Алла – она скрашивала мою жизнь. Это были светлые месяцы, по-настоящему светлые. Но всему в жизни приходит конец. Вот и свершилось, наконец, цареубийство. Даже я, затворница, помню, как во время редких выходов моих в город все вокруг шептались об этом, восхищались, возмущались и скорбели. Наши товарищи едва могли поверить в то, что этот час пришел: с шестьдесят шестого года на императора покушались, три года это делала наша партия; десятки товарищей стали жертвами этого дела – и вот, наконец, свершилось! Помню, как Алла прибежала ко мне первого марта, ворвалась в квартиру, бросилась мне на шею и обняла крепко-крепко… Мы обе были в страшном возбуждении: то истерически смеялись, то плакали, то целовались, на месте усидеть не могли и бегали как две дуры из комнаты в комнату… – Елена закрыла лицо рукой. Белые ее щеки вдруг тронул румянец. – Ох уж эта молодость! Спасибо, господи, что помимо дней есть ночи. Темнота немного опустила нас с небес на землю. Мы лежали, обнявшись, не зажигая света, и думали, что же будет дальше… Неужели, революция? От этих мыслей мое сердце замирало, а сердце Аллы – напротив, стучало бешено. Но мы приказали себе дождаться утра. Выяснить, что собирались предпринять наши сопартийцы, каковы были настроения народа. С утра Алла ушла на мороз, поцеловав меня напоследок в щеку. И после этого я не видела ее год. – Что случилось? – спросила Ольга. Вопрос был глупый. Тупой, говоря откровенно. Но ей нужно было хоть что-то спросить. – Многое, – чуть поостыв, ответила Елена. – Центр партии был почти разгромлен полицией, оставшиеся на свободе товарищи мало понимали, куда движется вся эта история. Они выдвинули власти требования, власть их не послушала. И после этого у нас настало время идейного разброда. Что да меня: цареубийство свершилось, следить уже было не за кем, и квартиру я оставила, пока ее не нашли… – Но ее нашли. Елена вскинула голову. – Я знаю, потому что одного из товарищей, с которым маму судили, арестовали как раз на ней. Я это выяснила, когда искала ее знакомых с процесса. – У Ольги сердце чуть не выпрыгнуло из груди, но она постаралась притвориться, что лишь слегка озадачена. – Выходит, хозяйкой той квартиры были вы? Елена промедлила с ответом буквально миг, но Ольга схватила его крепко, как неуловимую муху. – Да. Я до сих пор не поняла, что тогда произошло. – Во взгляде Елены появилось сожаление. Она умело притворилась, будто бы оно было там всегда, но Ольга все запомнила. – Я уехала, бросила эту квартиру. Причем сделала все по правилам: убрала с окна горшок с цветком – это должен был быть знак, что квартира больше небезопасна. Но то ли полиция догадалась поставить цветок на место, то ли товарищи не заметили его отсутствия, но это правда – двоих арестовали на той квартире уже после моего отъезда. Может быть, однажды они расскажут правду… – Не расскажут, – тихо возразила Ольга. – Они погибли: один от душевной болезни в тюрьме, другой – на каторге. Если Елена и испытала облегчение, то ничем это не выдала. – Жаль, – тихо сказала она. – Я едва знала их, но сама гибель молодой жизни – страшная трагедия. Невозможно к такому привыкнуть. Она не смотрела на Ольгу, но той почему-то показалось, что эти слова обращены были к ней. Вот только Елена, видимо, и вовсе не замечала ее, погруженная в воспоминания. И как у нее получалось увещевать вот так? Нежно, совсем не навязчиво, не залезая в душу… Скользя тихо и осторожно, точно змея в высокой траве, касаясь ран холодно, но нежно… Молчание затягивалось. – Чем вы занимались после отъезда? – спросила Ольга. – О, – выдохнула Елена и снова чуть оживилась. – Тут всего и не вспомнишь – безумный был год. Меня тогда уже приблизили к центру партии. В Исполнительный комитет я не входила, но думаю, пройди еще немного времени и это случилось бы. Вот это достижение, когда почти все лидеры партии были арестованы. – Мы постоянного кого-то теряли, полиция сжимала кольцо. Я работала в типографиях, держала явки, но нигде подолгу не задерживалась – это было невозможно. Центр партии тоже кочевал – сначала переехал из Петербурга в Москву, затем переместился в Одессу. Я тоже уехала туда в начале восемьдесят второго. И там снова встретила вашу маму… Одесса. Город, где ее арестовали. Елена медленно сняла очки и протерла глаза. А затем посмотрела на Ольгу очень внимательно, точно гипнотизировала ее бездонными своими глазами. Время подходило к полудню, осень вокруг сияла огнями и золотом, но все ее великолепие блекло перед тихим рассказом. – Вы, должно быть, знаете, чем мы с Аллой занимались там? – Хотели убить чиновника. Елена тяжело вздохнула, губы ее сжались в нитку. Ольга, едва сдержав раздражение, сказала: – Не думаю, что он стоит ваших переживаний. – Стоит, – машинально возразила Елена, принявшись переминать край шали. – Он тоже человек. Был человеком. – Но за что-то же его приговорили к смерти? – Он был не без греха, естественно. Вырубов – до сих пор помню его фамилию – был судебным чиновником, близким к минюсту. Он выступал одним из судей или консультантом на многих процессах. Жесткие приговоры часто выносились нашим товарищам под его влиянием. А еще он был ярым противником реформ александровской поры. Я была знакома с вдовой одного из его коллег из министерства – эта дама нас спонсировала. Та вечно удивлялась, как только Набоков терпел при себе такого человека. Ныне, оглядываясь назад, я понимаю, почему. Это Набоков, старый либерал, плыл против течения, а Вырубов – точно в нужную сторону. Суд присяжных для политических процессов отменили, ввели военное производство, ограничили гласность, запретили протоколы заседаний печатать в газетах – постепенно от свободы пореформенного суда оставались ошметки. Борьба партии и власти становилась все более жестокой, милосердию места не оставалось. И такие люди, как Вырубов, готовые подписывать самые бесчеловечные приговоры, приходились очень кстати. – Елена облизнула пересохшие губы. – Накануне нашей с Аллой встречи он как раз блистал в консервативной прессе героем, добивался смертных приговоров на грядущем процессе над пойманными сопартийцами. Среди них едва ли половина имели хоть отдаленное отношение к террору, и почти все понимали, что каторга – самое жестокое, на что их могли осудить. Но Вырубов не оставлял попыток переломить общее мнение. Он даже, прости господи, вспомнил про законы Сперанского, хотя к тому времени все привыкли, что эти устаревшие фолианты не годны для того, чтобы судить по ним стремительно меняющееся революционное движение в стремительно меняющейся стране. Короче говоря, это был человек полубезумный. В прежние времена его вряд ли кто стал слушать. Но в тот год, когда власть напугана была цареубийством, чего угодно можно было ожидать. И когда Катковские газеты стали все чаще упоминать Вырубова, наши поняли – от него лучше избавиться. Елена заговорила быстро, как говорили люди, которым редко выпала возможность вылить всю злость на безумие этого мира. Ох уж эта русская политика – ни моря, ни океаны, ни минувшие десятилетия, ничто не способно было потушить в сердце однажды вызванные ею возмущения. Ольге впервые за разговор захотелось улыбнуться. И только тут она поняла, что поставила руку на подлокотник и по обыкновению в минуту волнения закусила палец. Воспользовавшись тем, что Елена была погружена в воспоминания, она быстро опустила руку и протерла ее платком. Как-то совсем неприлично вышло. – Партия вынесла ему приговор? – спросила Ольга, сжимая сложенные на коленях кисти. – Да. И осуществить его должна была Алла. У Вырубова недалеко от Одессы был дом, где его и собирались прикончить, поэтому Алле нужно было временное жилье в городе. Я тогда как раз сняла квартиру под типографию. Но человека, что вез станок, шрифты и всякую утварь, арестовали по дороге, вот квартира и осталась пустой. Я предложила ее Алле, она согласилась. И мы провели вместе еще около месяца. Елена посмотрела отстраненно на очки, которые держала в руках, и продолжила: – Дом Вырубова был обнесен огромным забором – он явно позаботился о своей сохранности. Алла с товарищами установили за ним слежку и выяснили, что раз в неделю он выезжал на охоту в сопровождении одного лишь старшего сына и пары слуг. Алла задумала подкараулить его по пути. Вырубов и его свита всегда ехали обратно в повозке с трофеями, а лошадей вел рядом слуга. Дорога там была ужасная: в дождь она становилась грязной и расхлебанной, а в жару покрывалась колдобинами. Всадник по ней мог пронестись в тысячу раз быстрее, чем повозка, а поэтому для успеха покушения достаточно было одному из товарищей подскочить к Вырубову на лихом коне, выстрелить и умчаться прочь. На случай же, если бы первый промазал, второй товарищ сидел в условленном месте в засаде и должен был выстрелить в Вырубова, когда повозка остановится. Разумеется, бывало, что и планы куда лучше обдуманные проваливались, да что поделать. Время убегало быстро, мы все чувствовали, что совсем немного его осталось. Солнце, низко скользившее над землей, заглянуло в беседку, заиграло длинными бликами на гладком платье Елены, осветило ее лицо, спрятав от взгляда Ольги складки морщин. И тут оно показалось ей таким ровным, открытым, притягательным. И хотя веки Елены были тяжелыми, хотя щеки чуть обвисли, на миг Ольге показалось, что она смогла разглядеть ее такой, какой видела ее мама много лет назад. Уставшей, испуганной, но молодой, живой и острой умом. Возможно, даже слишком острой. Ольга попыталась стряхнуть наваждение и стала слушать внимательнее. Если Елена собиралась ей врать, то уже должна была начать. – Тот месяц был… непростым. Алла… – Елена снова запнулась. – Она точно чувствовала, что скоро окажется решеткой, а потому действовала лихорадочно и вечно прибывала в беспокойстве… Елена бросила на Ольгу беглый взгляд, и та могла поклясться, что он значил что-то вроде "прям как вы теперь". Но она сдержалась, снова опустила глаза и продолжила: – Я старалась ее подбодрить, хотя сама уже едва понимала, куда мы все несемся. Опора на партию становилась все призрачнее, мы чувствовали, что теряем связи, теряем идейное единство. Алла мало переживала из-за этого – ее больше беспокоило то, что цареубийство обернулось пирровой победой. Я же переживала кризис очень остро. Нуждалась в одобрении своих заблуждений, а их слышалось все меньше. – Елена сделала еще одну затяжку. – Но как-то получалось у нас с Аллой скрашивать обоюдно невеселую жизнь. Помню, как она играла у меня вечерами на гитаре… – Она играла на гитаре? – тихо переспросила Ольга. – Да, вы не знали? Чудесно играла, правда совершенно не умела петь… – Елена улыбнулась. – За нее всегда пел Пеша. Он был цыганенком, очень молодым. Умел выбить ритм из любой дощечки и обычно подыгрывал Алле бубном, пел и приплясывал. Но когда его с нами не было, ваша мама просто играла… И меня умиротворяла ее музыка даже в самые трудные дни. Ольга почти полностью прослушала все эти слова. Она отчаянно пыталась вспомнить, чтобы мама играла на гитаре в детстве или кто-то рассказывал ей об этом, силилась вытащить из головы хоть какую-нибудь мелодию, но находила лишь давящую тишину. – Вы правда не знали? – обратилась к ней тем временем Елена. – Это странно. – Почему? – стараясь перебороть обиду, спросила Ольга. – Она говорила, что играла вам. Что? Ольга распахнула глаза. – Да-да, не удивляйтесь. В те дни я часто не могла заснуть – и от тревог, и от жуткой одесской духоты. И тогда ваша мама играла мне колыбельные. Она рассказывала, что их же играла когда-то у вашей кроватки. И нередко пускала слезу… Ольга почувствовала, как ком встает в горле, и с трудом вытянула сквозь него грубые слова: – Последний раз я видела ее в два года, и едва ли что-то вспомню. Елена посмотрела на нее, все еще не надевая очков. И то ли из-за плохого зрения, то ли из-за сочувствия, что плескалось в ее глазах, взгляд женщины вдруг показался Ольге широким и мягким, как распахнутые объятья. – Я понимаю, – тихо сказала она. – Но я подумала, может что-то осталось? Гитара? Ноты? – Моя бабушка по отцу не стала бы это хранить. А бабушка Тома вечно переезжала, теряла в суматохе одну свою вещь за другой. Поэтому вряд ли. – Ольга поставила твердую точку. – И что было дальше? – настойчиво спросила она. – С Вырубовым? – Ах да, – опомнилась Елена. Она вновь протерла уголки глаз. – Все прошло на удивление гладко. Пеша, хотя и был младше всех нас, превосходно правил лошадью и также превосходно стрелял. Он сразил Вырубова насмерть. Нашему второму товарищу, Коле, даже не пришлось вмешиваться, и он просто ушел. Оба они заходили ко мне в тот день – встревоженные, горячие, как в лихорадке, но удовлетворенные. Что с ними обоими было потом, я не знаю. Оба должны были скрыться, но видимо, в тесном городке, где все друг друга знают, полиции удалось их выловить. Утром следующего дня их обоих повесили. Повесили, даже не узнав имен. По коже Ольги пробежала дрожь. Как же это было похоже на военно-полевые суды. На судьбу Зельды. – Что же до вашей мамы… Елена глубоко вздохнула и взглянула Ольге в глаза, как глядят в глаза люди, что, несмотря на всю тяжесть откровения, хотят доверить его другому. – Она пришла вечером следующего дня. Я уже собиралась оставить квартиру, Алла не должна была приходить и мы не должны были видеться. Но наши товарищи погибли, и тяжело было вынести их потерю поодиночке. И ко всему мы обе чувствовали, что не увидимся больше, и нам хотелось попрощаться, как бы опасно это ни было. Я поздравила Аллу с успехом дела, она скупо поблагодарила меня. Мы пожали руки, затем обнялись. И когда я уже думала, что это все, когда готова была Аллу отпустить, она вдруг обмякла в моих руках. – Взгляд Елены сделался до жути печальным. – С ней случился какой-то припадок… Я… Я была в недоумении – она ведь к убийству Александра приложила руку, так отчего теперь так переживала? Тогда у меня не было лишней минуты ее расспросить, но теперь я понимаю: одно дело – быть лишь наблюдательницей, другое – организовать все самой. Самой убить человека и обречь еще двоих молодых совсем людей на смерть. Не знаю и боюсь даже представить, что Алла чувствовала тогда. Но ее трясло так, будто она была в лихорадке, а я лишь и могла, что обнимать ее и гладить по голове. Я уже тогда как будто бы поняла что-то о ценности человеческой жизни и не могла найти искренних слов, чтобы ее утешить. Все они казался жалкими перед горем такой большой души. Елена отложила мундштук и ломала пальцы, глаза ее блестели. Ольга помнила, что должна была думать о чем-то кроме ее слов, но никак не могла собраться с мыслями, чтобы вспомнить, о чем именно. – Мы сидели на старой тахте, – тихо продолжала Елена, – я обнимала Аллу, она дрожала. Я не хотела ее отпускать, а если и мирилась с тем, что должна была, то ни минутой раньше означенного срока. Но тут Алла попросила воды. А я уже собиралась вечером сниматься с места, и у меня ни капли ее не было, даже молоко, оставленное на кухне, и то убежало, пока я утешала вашу маму. Конечно, я взяла ведро, спустилась во двор и пошла к колодцу. И в ту минуту, когда я крутила его ручку, под ее мерзкий скрип во двор въехал жандармский экипаж. Елена тяжело вздохнула. Она все еще смотрела на Ольгу не отрываясь, и та тонула в ее бездонных глазах. – Я от страха уронила ведро в колодец. Наклонилась машинально туда по пояс, и жандармы меня не заметили. А потом… Я честно ничего не помню. Я сбежала – это бесспорно. Сумела скрыться. В Одессе нам приходилось водиться с самыми разными людьми. Утварь для несостоявшейся типографии мне должны были передать местные контрабандисты. Я укрылась у них, у приличной с виду еврейской семьи, а потом они помогли мне на корабле отплыть в Румынию. Звездной ночью по черным волнам я сбежала. – Елена закрыла на миг глаза, борясь со слезами. – Как последняя сволочь. Это слово, такое грубое для ее интеллигентного образа, такое русское для немного косого ее говора, пробрало Ольгу дрожью и немного привело в чувство. В те минуты она никак не могла собраться с мыслями, чтобы разложить по косточкам этот складный рассказ и придраться к чему-нибудь основательно, а поэтому лишь спросила: – Так вы жалеете? Елена надела очки и оправила зачем-то подол платья. – О том, что сбежала, оставила в прошлом эту жизнь – нет. – Она вновь подняла глаза. – Но о том, то бросила вашу маму, я буду жалеть до конца своих дней. И тут в голове Ольги захрустел снег. Снег, что проминался под подошвами ее ботинок, когда она в спешке бежала с вокзала. Ей вспомнился холодный ветер, царапавший щеки, невыносимо громкие крики и лай собак. И она сама, головой понимавшая, что ей нужно скрыться, сберечь себя для нового дела, но сердцем оставшаяся позади… С Зельдой. Но она осталась верна делу, хотя бы ему. Отступила, а не сбежала. Внутренний голос, голос идейного человека, требовал Елену осудить, и губы невольно изогнулись презрительной дугой. Но когда Ольга открыла рот, из него вырвалось лишь жалкое: – Я понимаю. Ольга изо всей силы треснула низом ладони по оконной раме и зажмурила глаза. Она слышала, как задребезжало стекло, и несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула, осаждая поднимающиеся в груди чувства. Затем открыла глаза и вновь выглянула в окно. Листья клена, ярко-желтые, сияли золотыми монетами на фоне голубого неба. День, пусть и спокойный по-осеннему, побуждал думать, размышлять. И Ольга взялась за дело. Что она узнала полезного из этого разговора? У Елены был день. День на то, чтобы ее схватили на квартире и вынудили сотрудничать. Если она до того не помышляла о предательстве, этого было безумно мало. Даже самый неустойчивый человек, а она такой не казалась, не раскололся бы так быстро. И потом – разве мог провал квартиры пройти незамеченным для других товарищей? В Одессе в тот год было полно революционеров, неужели ни до кого не дошли слухи? А если дошли, почему никто не предупредил маму? Ольга посмотрела на свою ладонь, ободранную об оконную раму. Тонкие царапины начинали саднить, и она, точно кошка, коснулась их языком. А тем временем продолжала размышлять. Выходит, версия, рассказанная Львом Александровичем, сыпалась? Нет, в теории все это было возможно, но на практике казалось фантастикой. Она прикинула даты: Елена не врала, между убийством Вырубова и маминым арестом действительно прошло два дня. День от силы прошел до того, как Пешу и Колю повесили. За это время полиция должна была успеть взять Елену, расколоть ее, вынудить сотрудничать, вернуть в квартиру и устроить засаду, затем взять молодых товарищей, распознать в них убийц и казнить. И все это сделать скрытно, так, чтобы ни одна душа в наводненном радикалами городе не прознала. Чтобы это провернуть, нужно было быть гением. Ольга отняла руку от лица. Потоцкий. Она пожалела, что не догадалась побольше узнать о нем. А если тот был искусным махинатором? Мог ли он успеть обстряпать такую схему? Руки сами собой сжались в кулаки. Главное, что теоретическая возможность предательства сохранялась. И Ольга приказала себе: пока не исключит ее совершенно, не отступит. Какой бы безобидной и чувственной Елена не казалась. В дверь постучали. За ней стояла Луиза. – Доктор зовет вас на ужин, – сказала она по-английски. – Спасибо, что зашли за мной, – ответила Ольга с вежливым кивком. Луиза несколько недоуменно склонила голову. – Только подскажите, пожалуйста, у вас не найдется бинта и йода? Я поранила руку. Луиза смутилась, хотя лицо ее с широкими властными чертами, твердое и темное, казалось, едва ли могло принять такое выражение.  – Вам лучше обраться к Доктор Говард, это по ее части, – скупо ответила женщина. – Ах да, недаром она – доктор, – улыбнулась Ольга. Луиза натянуто улыбнулась в ответ. Глаза ее, тоже почти черные, как и у Ольги, смотрели на нее настолько внимательно, насколько позволял статус. – Спасибо, Луиза. Пройдемте же. Ольга улыбнулась и жестом пропустила Луизу вперед. Та проскользила по ней подозрительным взглядом, но согласилась указывать путь. Несмотря на все противоречивые чувства к Елене, Ольгу ее настороженность умилила. В Луизе не чувствовалось подобострастия, а в ее опасениях ничуть не пахло инстинктами крысы, бегущей с корабля. Чувствовалась, напротив, искренняя преданность и искреннее беспокойство. И быть может, если Луиза так предана Елене, если так настороженно ее оберегала, то она обличена была ее доверием достаточно, чтобы знать хотя бы часть правды? Ольга за годы революции научилась ладить с простым людом. Но конечно, за океаном народ был совсем другой, и действовать надо было осторожно. Пока Ольга размышляла, Луиза уже провела ее в столовую. Теперь, когда утренний свет ушел, она освещена была газовыми рожками и казалась в их свете не такой ослепительной белой, а скорее мягко-бежевой. Елена за ужином почти не говорила. Она даже в тарелку свою не смотрела, лишь иногда цепляла из нее кусочки заранее нарезанной отбивной, и Ольге, давно не видевшей перед собой такую еду, стоило больших усилий есть в одном с ней темпе. А отвлекал внимание Елены разложенный рядом альбом с заметками. Когда Ольга подавала Луизе стакан, чтобы та налила в него яблочный сидр, она украдкой заглянула в него и увидела чертовски правдоподобное изображение человеческого мозга. Видимо, Елену не отпускала работа. Даже не похоже было, чтобы это дело требовалось ей в качестве конспирации или моральной подпорки. Казалось, будто она искренне им горела. – Прошу прощения, – через силу будто сказала Елена, закрывая альбом, когда ужин уже подходил к концу. – Мой мозг начинает бить тревогу, если я работаю недостаточное количество часов в день. Ему сразу кажется, что я постарела или отупела. – Ничего страшного, я понимаю, – ответила Ольга. – Вы еще занимаетесь исследованиями? – О, это слишком сильно сказано! У меня и правда уже недостаточно для того умственных сил. Я скорее стараюсь уследить за достижениями молодых. Порой меня просят выступить рецензенткой или консультанткой по тем или иным вопросам. Вот и теперь я проверяю труд одного научного коллектива. Хочется, конечно, быть на их месте, но я рада, что хоть так могу принести науке и людям пользу. Елена взволнованно вздохнула и принялась за остатки отбивной. Ольга же замерла с приборами в руках и наблюдала за ней исподлобья. – Как вы пришли к этому делу? – спросила она. – Наверное, сложно было найти свое место после эмиграции? – О да, – не отрываясь от тарелки, сказала Елена. – Еще до всей этой истории я училась в Берне, получила степень. Но о том, чтобы жить под своим именем, не могло быть и речи. И тогда я уплыла сюда, в Америку, где никому не была известна. Уплыла почти без средств. Мне стоило больших усилий, чтобы попасть вольнослушательницей в один из колледжей. Я ходила на лекции почти ежедневно, надеясь быть замеченной, старалась изо всех сил. Ко мне, к эмигрантке, да еще и женщине относились снисходительно. Все до того дня, когда судьба свела меня с Томасом. До этого энергично орудовавшая вилкой и ножом, Елена замерла и улыбнулась сама себе. Отложив приборы, она тихо позвала Луизу, а затем спросила у Ольги: – Вы наелись? – Та кивнула. – Тогда пройдемте в гостиную. Эта комната немного пугала Ольгу своею замкнутостью. Хотя за дверью слышно было, как Луиза убирает посуду, а в камине уютно трепетал огонь, она чувствовала себя загнанным зверем в четырех стенах без окон. Да и сама комната, отделанная красным деревом, выглядела одновременно и теплой, и удушающей. Разве что книги – море книг, да портреты на стенах немного добавляли ей жизни и воздуха. – Знакомься, Томас, это мисс Филиппова, – с легкой улыбкой сказала Елена, указывая Ольге на висевший над камином портрет. – Ольга, это мой муж, Доктор Томас Говард. Здесь он, правда, сам на себя не похож, но другого портрета у меня нет. В отличие от своей родни, – Елена несколько презрительно обвела рукой остальные картины, – он не был настолько же самодовольным, чтобы заказывать по портрету каждый год. Ольга приблизилась к камину и взглянула сверху вниз на портрет. Врал он или нет, но здесь Томас Говард, несмотря на седину, казался красавцем. А главное, у него было очень открытое, светлое лицо, что, несмотря на странную улыбку, которую очень хотелось закрыть рукой, так и сияло добротой. Но его возраст… В глубине души что-то сжалось. – Извините меня, если вопрос мой бестактен, но вы, кажется, не были ровесниками? – осторожно спросила Ольга. – О нет, – поравнявшись с ней, ответила Елена. – Томас был в два раза старше меня. Кажется, вас это смущает? – Нет. Просто я сама плод мезальянса. – Ольга хотела выглядеть отстраненной, но не сдержала неловкого движения плеча. – И я помню своего отца очень дряхлым, потухшим. Он умер, когда мне и десяти не было, и под конец своих дней уже был стариком. – Сочувствую вам, – тихо сказала Елена. – Алла почти не рассказывала о вашем отце, а если и упоминала его, то морщилась, точно съела кислую сливу. Не удивительно, что она сбежала от такого брака. – Да, я тоже ее понимаю. Даже бабушка Тома приняла ее решение со временем, хотя из-за маминого побега и не стало дедушки… Но они сами виноваты. – Ольга почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. – Продать маму за министерский портфель было подлостью со стороны деда. Со слов бабушки, он, как и она, всю жизнь разглагольствовал о ценности свободы. И куда же исчезли эти светлые мысли, стоило карьере его поманить? Возмущение начинало выплескиваться наружу, и Ольга приказала себе выдохнуть и принять непринужденный вид. Она сунула руку в карман, но тут на свою беду нащупала в нем холодную эмаль портсигара. И бросила невольно: – Я бы скорее умерла, чем продала себя кому-то за теплое место. И тут же устыдилась своих слов, почувствовала, как краснеет. Но Елена, к ее удивлению, даже бровью не повела и ответила: – Я тоже. – Она печально улыбнулась глядя на портрет. – Мне повезло встретить человека, которого и правда полюбила. И поверьте, когда речь идет о любви, тем более между людьми научных занятий, возраст кажется шуткой. Нам было интересно вместе. Нам было хорошо вместе. Елена вздохнула и коснулась украдкой уголков глаз. – Единственное, что печалит меня, – продолжила женщина, – это то, что смерть Томаса, слишком рано разлучила нас. Я тогда плакала первый и последний раз на собственной памяти. Чуть не захлебнулась слезами с непривычки, представляете? Но самое печальное то, что наш сын рос без отца – не вам мне объяснять, каково это. – Ольга кивнула. – Да и мне было непросто пережить потерю и самой себе стать опорой в чужой стране. Хотя Томас, конечно, еще при жизни сделал все, чтобы обеспечить нам хорошую жизнь. Елена отошла чуть в сторону, задумчиво провела рукой по корешкам книг на полке. – Он всю жизнь отдал химии, – тихо продолжила она. – И только под конец своих дней встретил меня, понял, что за холодными колбами ему не хватало простого человеческого тепла. Конечно, Томас дал мне куда больше, чем я ему. Но мы оба были счастливы, пусть и недолго – это главное. Ольга продолжала смотреть на портрет. Ей казалось, что стоит ей взглянуть на Елену, и в глазах ее мелькнет что-то неправильное. Ведь та говорила чувственно, искренне, но головой Ольга понимала, что от этой истории веяло чем-то нехорошим. Беглая преступница скрывается в другой стране, выходит замуж за пожилого профессора, тот обеспечивает ее статусом и деньгами, а потом скоропостижно умирает – не подозрительно ли? У Ольги язык чесался по годам расспросить Елену обо всем произошедшем, но она понимала, насколько невежливо и настораживающе это будет выглядеть. А поэтому лишь спросила: – Это он помог вам утвердиться в научной среде? – Да, конечно, – не стала отпираться Елена. – Разумеется, я не за красивые глаза получила первую степень, и прошлые знания здорово помогли мне достичь этого во второй раз. Да и новую карьеру в науке я построила своим умом. В год смерти Томаса, в восемьдесят пятом, я только лишь вернула степень бакалавра. А дальше уже сама занималась практикой, исследованиями, вела лекции, писала докторскую диссертацию – словом, всю себя отдавала науке. Ольга вежливо покивала ее достижениям, хотя в голове в это время считала. Елена бежала из России в 1882 году, а ее муж умер в 1885. В лучшем случае год у нее должен был уйти на устройство новой жизни, на знакомство с мужем. Потом ей нужно было устроиться в университет и проучиться там несколько лет, чтобы снова получить степень. Не больно ли скоро она вернула себе статус? Впрочем, Ольга одернула себя, тут явно не обошлось без кумовства или даже коррупции. Для того чтобы в подобное влезть при богатом муже, не нужно было быть предательницей. Но к портрету Елены штрихи были интересные. Ольга взглянула на нее, такую строгую даму в очках и родинкой на щеке, и попыталась представить ее напуганной, потерянной, прибегающей к последнему средству, чтобы выжить в чужой стране. Размышляя, Ольга медленно двинулась вдоль стены. Она безразлично скользила взглядом по книжным шкафам и деревянным панелям, пока не заметила над роялем длинную гравюру. На ней изображено белое здание с колоннами, а внизу под ним располагалась подпись: "Больница Св. Пантелеймона в Детройте". – Вы здесь работали? – спросила Ольга. – Очень редко, – ответила Елена. – Больница общей практики, она бесплатная, для деток, поэтому немного не по моей специальности. А гравюра здесь потому, это я много лет назад основала ее и до сих снабжаю персонал всем необходимым. Ольга не сдержала удивленного вздоха. – Правда? И у вас хватает средств? – Я не бедствую. Да и мой сын помогает и многие другие партнеры – дельцам и для совести, и для статуса полезно жертвовать деньги на доброе дело. Этой больнице, страшно подумать, уже больше тридцати лет, а она все еще не только спасает детей, но и собирает вокруг себя неравнодушных. Елена со спокойной любовью посмотрела на гравюру. Ольга же не сводила взгляда с нее самой. Как бы она не присматривалась, ни тончайшей ноты фальши в ней не виделось и не слышалось. Елена даже внимания особого не заострила на этой гравюре, поглядела на нее чуть-чуть и отошла, приглашая Ольгу опуститься в кресло у камина. Ольга в смятении подчинилась. То ли Елена была прекрасной актрисой, то ли играла ровно так, как Ольге бы понравилось, то ли… То ли она и правда была если не хорошим человеком, то по крайней мере мудрым и полезным для общества. И Ольга уже думала о том, чтобы смириться с этой мыслью, но что-то внутри упрямо противилось ей. Огонь, трепетавший за решеткой, приятно согрел ноги, мягкая подушка удобно обняла спину. Ольга положила руки на подлокотники и спокойно посмотрела на Елену, ожидая, что присядет в кресло напротив. Но та прошла мимо него и села за рояль. Стул ее был чуть выше кресла, и Ольга, хотя и привыкла смотреть на людей снизу вверх, почувствовала себя немного неловко. Но лишь до того мгновения, когда пальцы Елены коснулись клавиш. – Что вам сыграть? – спросила она мигом раньше. Ольга пожала плечами. Слуха у нее не было, интереса к музыке тоже. Она разве что послушала бы, как мама играла на гитаре, пусть это и казалось Ольге фантастикой. – Ну ладно, ­– ответила сама себе Елена, повернувшись плечами к роялю. Хотя позади нее стоял шкаф с нотными тетрадями, несколько лежали на крышке. Одну из них Елена раскрыла перед собой. – Я знаю, что вам придется по душе. Властным движением Елена коснулась клавиш. Мелодия, достаточно быстрая, сильная, но лиричная, показалась Ольге знакомой. Кажется, бабушка Тоня играла ее порой. Но она делала это совсем не так, как Елена. Бабушка Тоня обычно играла, едва не плача, каждым взмахом ресниц, каждым плавным движением тела, каждым вздохом груди в низком декольте показывая свое тонкое переживание. Елена же держала спину прямо, играла отточено, резко, но спокойно. Лицо ее почти всегда было непроницаемо, и лишь в те редкие мгновения, когда сильная мелодия давала слабину, когда в нее проникали, как лучи солнца из-за туч, мягкие аккорды, лицо женщины прояснялось и нежная тоска разглаживала строгие линии морщин. Елена играла не более пяти минут, но Ольга так залюбовалась сильными ее руками, точными движениями, что это время показалось ей секундой. И когда Елена отняла руки от клавиш, Ольга уже была уверена, что на месте любого пациента доверила бы этим сильным и уверенным рукам свою жизнь. – Это полонез Огинского, – пояснила Елена почти шепотом, точно боялась спугнуть призрак музыки. – "Прощание с родиной". Конечно, он писал о Польше. Конечно, врагом его в те годы была Россия. Но чувства… – Она улыбнулась печально. – Думаю, вам они тоже понятны. Тоска эмигранта. Ольга пожала плечами. ­– Вам стоило сказать мне называние полонеза до того, как вы начали играть, – усмехнулась она. – Тогда бы я думала о родине. – Да, пожалуй, вы правы, – поразмыслив немного, отозвалась Елена. – А без моей подсказки о чем вы думали? – О вас. Не только же Елене бросаться странными намеками. Ольга взглянула на нее с легким вызовом. Елена чуть повернула стул и вопросительно наклонила голову, слегка прищурив глаза. В гостиной сильно пахло деревом, и Елена, важная и седовласая, казалась в ней мудрой совой в тесном, но непреступном дупле. – О чем именно? – Да так. – Ольга посмотрела на пламя камина. – Вы… производите очень сильное впечатление, Елена Михайловна. Пока не слышите это имя. Ольга едва сдержала улыбку, увидев, как Елена в очередной раз напряглась от этого обращения. – И это не вяжется в моей голове с выбором, который вы сделали. – Уверенность и сила приходят с возрастом, – спокойно ответила Елена. – В молодости я не была так тверда духом. – Вы были достаточно сильны, чтобы в другой стране без гроша за душой выстроить жизнь, о какой другие женщины могут лишь мечтать! – не выдержала Ольга. – Так почему на это сил хватило, а на то, чтобы принять с товарищами последний бой – нет? – Что я должна была сделать по-вашему? – невозмутимо спросила Елена, приподняв тонкую бровь. – Броситься назад? Напасть на жандармов? Отбить у них вашу мать? – Почему нет? – с вызовом спросила Ольга. – Вы сами себя назвали сволочью, а значит, признаете, что другой путь был. Вам не нужно было строить из себя мученицу – только уехать и продолжить дело товарищей. Принести пользу! – А я по-вашему ее не приносила? Елена наконец вышла из себя, резко встала и прошлась по комнате. Затем остановилась у камина и повернула к Ольге освещенное огнем лицо, на котором тени, точно тушь, прорисовали глубокие морщины. – Я врач, – сложив у талии руки, сказала она твердо, но спокойно, как, должно быть, говорила с надоевшими ей своими капризами пациентами. – Я спасла много жизней и продолжаю спасать, и буду спасать, благодаря моим исследованиям. И я полезна обществу в отличие от… – Она осеклась и быстро опустилась в кресло. – Впрочем, неважно. Я не хочу об этом спорить. – Нет уж, договаривайте, Елена Михайловна. Елена смерила Ольгу долгим взглядом, губы ее чуть сжались. На вопрос она не ответила. Ушла от ответа, пусть, Ольга могла поклясться, под ее грозным взглядом, сидя всего нескольких футах и едва не касаясь коленями колен Ольги, это было непросто. – В отличие от мамы, это вы хотели сказать? – Нет. – Нет? – Нет. В отличие от вас, Ольга – вот о чем я подумала. Ольга даже не успела возмущенно вздохнуть, как Елена уже протянула вперед руки и миролюбиво коснулась ее колен. – Я не хотела этого говорить, Ольга, – сказала она уже мягче. – Мне не в чем вас упрекать и совсем не хочется вас обидеть. – Вам придется. Говорите, раз уж начали, Елена Михайловна. – Хорошо, – все также мягко отозвалась она и посмотрела Ольге в глаза. – Я не буду спорить о полезности революционной работы, это будет сложно и долго. Но теперь, когда вы отрезаны от родины, чем же вы заняты? – Осмыслением случившегося, перегруппировкой сил, подготовкой почвы для нового восстания, – отчеканила Ольга. – Это в общем. А если говорить про меня лично, я работала в типографии, распространяла нелегальную литературу, способствовала развитию дискуссии о путях нашего развития после всех перенесенных испытаний. По-вашему, это не важно? – Можно поспорить, конечно, но вы точно сможете привести крепкие аргументы в пользу того, что важно. – Елена говорила спокойно, выпрямив спину, и пальцы ее уже едва касались колен Ольги. – Но почему тогда вы оставили эту работу? Почему вы здесь? Глаза, еще миг назад бездонные, вцепились в Ольгу тонкими темно-серыми полосками, точно цепкими лапками насекомого. Она понять не могла – это был вопрос философский? Или Елена начала что-то подозревать? – Я же говорила, – ответила Ольга медленно, лишь бы вытянуть время на раздумья, – что приехала, дабы поговорить с вами о моей матери. – И зачем? – чуть улыбнулась Елена. – Как разговоры помогут революции? – Ольга промолчала. – Я могу найти два выхода из этого противоречия, только не обижайтесь. Первый – вы лжете. Ольга похолодела. – Второй – вы совсем не уверены в деле, коему отдаете жизнь.   Елена сделала многозначительную паузу, откинулась на спинку кресла, разорвав прикосновение. Она закинула ногу на ногу, положила руку уже к себе на колено и посмотрела на Ольгу уверенно и властно. А затем, точно родитель, что ожидает от ребенка признания, чуть втянула подбородок, подняла брови и выглянула поверх очков, недовольно сжав губы. Ольга почувствовала себя так странно, будто в теле ее наступила зима. Неужели она… Робеет? Она, стоявшая насмерть под пулями? Она робеет перед заучкой из теплого гнездышка? – Знаете, Ольга, – продолжила Елена, так и не дождавшись ответа. – Когда нас покинул Томас, я всю себя отдала одной цели – дать нашему сыну достаточно тепла, любить его за нас обоих. Делать все, лишь бы он не чувствовал себя обделенным и смотрел в будущее, а не гнался затем всю жизнь за призраками прошлого. Признаться честно, я не думаю, что у меня это вышло в совершенстве. Чарльз вырос достойным человеком, но несколько… отстраненным. Хотя я старалась, я делала все, чтобы окружить его любовью. К чему я веду? Понимаете, Ольга, если уж я, мать, что была с сыном каждодневно и всеми силами старалась его залюбить, опростоволосилась, то что уж говорить о вашем отце и, тем более, об Алле. Что она сумела оставить вам? Портсигар? – И письмо, – буркнула Ольга. – Письмо – это чудесно. Но разве оно удовлетворило вас? – Ольга вспомнила измятый листок бумаги, что всегда носила под сердцем, слова, выученные наизусть, и тяжело вздохнула. – Конечно, нет, какие бы теплые слова там не были написаны. Томас, знаете, не то что письмо Чарли оставил – всю свою библиотеку с целым собранием личных журналов. Когда в пятнадцатый день рожденья я отдала сыну ключи от полки с ними, он заперся у себя на несколько дней, прочитал все наедине, а потом неделю ходил смурной и смотрел на меня, как на врага. Он так и не рассказал, что такого он вычитал в журналах Томаса. Подозреваю, что ничего необычного, просто Чарли так и не смог простить нам нашего неравного союза, нашей разницы в летах. И он всегда тянулся к Томасу, всегда. Даже пытался заниматься химией, пусть и быстро понял, что не имеет к этому способностей. Но, думаю, я все-таки была не такой уж плохой матерью, раз Чарли сумел хотя бы к зрелым годам проглотить обиду и двигаться… – Замолчите. Ольга сама испугалась того, как глухо и угрожающе прозвучал ее голос. Елена осеклась и замерла во внимании, точно змея, рядом с которой ступила нога человека. – Я поняла, к чему вы клоните. Ступить на путь революции – мой личный выбор. Я росла в стране, охваченной застоем, я росла в среде, что закипала все сильнее с каждым годом. Кем бы ни была моя мать, я бы оказалась там, где оказалась. – Откуда вам знать? – пожала плечами Елена. – Свобода воли – такая эфемерная вещь. – Если бы меня вела обида на мать, я бы скорее надела платок и ушла в монастырь, – едва сдерживаясь, чтобы не огрызнуться, но пока что спокойно возразила Ольга. – К чему мне повторять ее путь, если он уже принес мне страдания? – Чтобы приблизиться к ней? – осторожно предположила Елена. – Чтобы понять, на что она разменяла ваше счастье? – Я ребенок, по-вашему?! – Ольга, не повышайте голос, мне неприятно. В словах Елены на миг проскользнула родительская укоризна. Ольга даже не поняла, когда успела вскипеть. Едва не вскочив с кресла, она, напротив, еще глубже спряталась в нем и, бросив взгляд на огнь, сожгла в нем обиду. Елена тем временем вновь наклонилась к ней и коснулась тонкими пальцами ее колена. Смотрела она на свою руку, точно давая Ольге место для грусти. – Простите меня, я не хотела вас отчитывать, – сказала Елена. – И не хотела расстраивать. Просто как мать я искренне вам сочувствую. – Мне идет четвертый десяток, – глухо сказала Ольга. – Я давно забыла обиды. – Забыть не значит побороть. Едва ли вы с кем-то ими делились. Ольга фыркнула. Любой из ее товарищей за такие сопли посмотрел бы на нее косо. Тут она вспомнила, как рассказала о своей матери Зельде. Та ее слушала молча, без реплик и даже вежливого "ага", но очень внимательно, а когда Ольга закончила, сказала: – Твоя мать была героиней. Я бы поступила также. – Бросила бы меня? ­– криво усмехнулась Ольга. – Ради дела, да. И она и правда ее бросила. А больше Ольге поговорить об этом было и не с кем. Она искоса посмотрела на Елену. Та молча ждала ее ответа, глядя на Ольгу поверх очков чистыми голубыми глазами. – Я не буду исповедоваться перед вами. – Я и не жду этого. – Елена чуть сжала губы. – Просто мне самой, знаете, немного стыдно. – За что? – За то, что ваша мать больше тепла и любви, больше времени отдала мне, чем вам. Ольга почувствовала, как по рукам ее пробежала дрожь, а вслед за ней пришел озноб. Елена все еще даже не смотрела в ее сторону, но ее стало вдруг слишком много. А места, свободного от навязчивого тепла ее слов, стало слишком мало. Точно жар, исходящий от камина, оно обволакивало комнату, вытесняло из нее воздух и проникало под кожу, заставляя болезненно ощущать холод собственного тела. – При чем здесь вы? – притягивая к себе ноги, спросила Ольга. Елена убрала руку и выпрямилась. Ольга хотела уже найти какую-нибудь отговорку и сбежать поскорее из гостиной, но в голову как назло не приходило ничего правдоподобного. Но зато в ней вдруг возникли слова, что тут же сами собой сорвались с губ: – Если уж маме не было стыдно… – Было, – тут же сказала Елена, глядя в огонь. Ольга попыталась поймать взгляд ее глаз. – Конечно, было. Сердце потяжелело. – Расскажите, – тихо попросила Ольга. Елена взяла оставленную у решетки кочергу и помешала поленья в камине. Те выглядывали из огня яркими серыми чешуйками, умоляли тихим треском о спасении. Но Елена продолжала ворошить их, подталкивать в объятья пламени, а тем временем говорила: – Алла редко рассказывала о вас прямо – не такой она человек, чтобы досаждать другому своими заботами. Но все равно было видно, как она тоскует по вам, как вы ей дороги. – Взгляд Елены вновь рассеялся, губы ее тронула легкая улыбка. – Помню, часто бывало, что мы заведем какой-нибудь разговор, совершенно отвлеченный, и тут она случайно вспомнит что-то про вас. Скажем, говорим мы с Аллой о том, как она со своей группой выслеживает царя. Алла жалуется, что один из ее подопечных вечно глядит на карету так пристально, что в нем невозможно не узнать агента. И тут она говорит: вот знаешь, у меня Оляша точно так же глядит, цепко так, как маленький ежик… Оляша… Ольга вздрогнула, едва услышав эту форму имени. Форму, что до того звучала только в ее голове, когда она раз за разом перечитывала и пересказывала письмо. – Она всегда так называла меня? – спросила Ольга. – Да, – кивнула Елена. – Однажды к нам зашла соратница, что тоже была причастна к подготовке покушения. Она была крошечного ростика и носила очень узкие туфли. Алла как увидела их, тут же воскликнула: "Боже, да у меня Оляша ботиночки побольше носила!" Или еще помню, я как-то порезалась, пока разделывала рыбу. Алла перевязывала мне руку и все смеялась, что вас также бинтовала, когда вы… делали вот так. Ольга поначалу не поняла, о чем речь, пока не осознала вдруг, что снова закусила палец. Смущенно опустив руку, она задумалась невольно, как мало внимания уделяла этой привычке. Елена усмехнулась. – Она еще как-то забавно это называла… – задумчиво сказала она. – Не могу припомнить… – Пальцы-кусальцы, – буркнула Ольга, подозревая, что краснеет. Елена просияла. – Верно! Вы это из детства помните? – Нет. Бабушка рассказывала. Но я не верила, что мама так говорила. – А вы поверьте. Это же такая прелесть. Елена все еще сохраняла спокойствие, ведь оно было для нее состоянием совершенно естественным, но какой-то нежный материнский восторг так и норовил выплеснуться наружу. Ольгу он немного смущал, и это, видимо, отразилось на ее лице, ведь и Елена немного поумерила пыл. – Простите меня, прошу, – сказала она, все еще едва сдерживая улыбку. – Кажется, мне нужен был еще один ребенок, а может быть и двое. Чарли слишком быстро вырос, и во мне осталась невостребованная нежность. Только чопорная женщина, вроде Елены, могла употребить последние два слова вместе, но Ольга не могла не признать, что такая ее версия, открывшаяся уязвимой стороной и немного смущенная этим, нравилась ей куда больше. И ее слова… То, что она помнила все это спустя столько лет, тронуло в сердце Ольги уязвимую струну. – Наверное, мне даже не просто ребенка не хватило, – помешивая поленья, что все сильнее напоминали угли, продолжала размышлять Елена. – Мне не хватило именно девочки. Ольга, несмотря на близость огня, вновь почувствовала озноб. Елена же, точно не замечая ее реакции, продолжала: – Меня тоже недолюбили в детстве, хотя семья была полная. Отец вечно пропадал на военных компаниях, а как они кончились, возомнил себя географом и уехал покорять Монголию. У матери помимо меня было еще девять детей от разных браков, и мне, как средней по старшинству, внимания почти не доставалось. – Елена невесело усмехнулась. – Впрочем, и к лучшему. Когда я выскочила за небритого студента и укатила с ним в Берн, никто особо не возражал. Да и я выросла достаточно самостоятельной, чтобы выжить в этом мире в одиночку. И только вот к тридцати годам, встретив Томаса, я поняла, что все это время мне очень был нужен человек рядом. Хотя знаете, нет, даже раньше. Когда я и встретила Аллу, а затем потеряла ее. Я даже не представляла тогда, что способна так тосковать. По-черному тосковать. – Понимаю, – сказала Ольга. – Я тоже потеряла близкую подругу. Елена понимающе кивнула. На сей раз в душу она лезть не стала, но зато вдруг подалась вперед и накрыла руки Ольги своей рукой. Ладонь у нее была морщинистая, но очень мягкая и на удивление теплая. Лишь холод обручального кольца немного портил нежность ее касания. – Душа подсказывает мне, что именно поэтому я не смогла вас просто так отпустить, – сказала Елена. – Две сильные маленькие девочки нашли друг друга в большом мире, не чудо ли? Ольга даже понять не успела, чего ей хотелось больше – плакать или смеяться, а оттого неожиданно для себя издала какой-то странный звук, нечто среднее между смешком и чихом. Вытянув из-под ладони Елены одну из рук, она смущенно прижала ее ко рту, скрывая невольную улыбку. Вот уж нашла Елена девочек: суровую революционерку и пожилую докторшу. – Между прочим, – сурово, но с озорными искорками в глазах заговорила Елена, – не поделиться смехом с человеком, который его и вызвал, неприлично. – Простите меня, я с детства жадина, – скупо улыбаясь, ответила Ольга, отняв руку от лица. – И как же это вяжется с революционной этикой? – Просто – я жадна до крови врагов. Елена взглянула на Ольгу с опаской, но та тут же простодушно хихикнула, чем вызвала ответную улыбку. – Чувство юмора у вас своеобразное, – нарочито ровно ответила Елена. – Но это и хорошо: предсказуемость портит шутки.   Ольга вновь подавила улыбку. Смотреть, как эта строгая женщина в серьезной своей манере рассуждает о такой легкой вещи, как юмор, было забавно. Впервые Ольга не стеснялась нисколько собственной зажатости. – Сомневаюсь, что мы похожи, – честно сказала Ольга. – Чем-то внешним, возможно, но мы живем слишком разные жизни: вы – врач и почетная пенсионерка, а я служу революции… – И мы обе стремимся спасать жизни, дабы почувствовать себя правильными и нужными, – продолжила Елена. – Даже если и исходим из такой посылки, – нехотя признала Ольга, – достойное дело и правда делает нас нужными, не так ли? – Вероятно, так. А вы таки исходите из этой посылки? – Не знаю. Мое сердце давно срослось с идеей о помощи другим, я не представляю себя без нее и не знаю, откуда она появилась. Мне кажется, это всегда было со мной, словно еще один орган где-то внутри. Елена приподняла бровь. – Занятно. С точки зрения анатомии так точно. Но и чисто философски… – Она обвела взглядом комнату. – Не уверена, что это возможно. Человек – zoon politikon, мы, точно мох, впитываем в себя любое слово, любой след другого человека в собственной жизни, собираемся в цельную личность по капелькам воды и крупинкам песка. Вы можете даже не помнить, с чего все началось, но думать, что вы сами выбрали этот путь, довольно наивно. – А с чего, как вам кажется, все началось у вас? Елена загадочно улыбнулась, откинулась на спинку кресла и подперла рукой острый подбородок, обратив взгляд к гравюре на стене. – С желания оправдать мое существование, – ответила она без доли пафоса. – И немножко покрасоваться. – Покрасоваться? – усмехнулась Ольга. – Да, почему нет. Женщина-революционерка, воинственная валькирия, как у Вагнера, – это красиво. Ольга поначалу едва не рассмеялась, представив в зеркале свое опухшее после бессонных ночей лицо с немытыми взъерошенными волосенками, вспомнив, как шаталась по зимнему Ростову, по глаза закутанная в платок, греясь в бесформенной шинели. Но потом она вдруг увидела отчетливо Зельду, увидела, как та точным движением поняла револьвер, что казался продолжением ее руки, как она выстрелила, не моргнув и глазом, и как румянец, спрятанный за покрытыми инеем кудряшками, разлился по ее щекам. А затем Ольга представила на миг то, что всегда запрещала себе представлять: как Зельда восходит на эшафот. Без единого звука, последний раз любуясь небом и оттого вытягивая гордо шею назло каждому, кто искренне верил, будто революционера можно было убить. И ведь мама тоже не умерла. Ее имя с придыханием произносил каждый из ее старых товарищей, ее фотографии передавали друг другу тайно студенты, о подвигах ее поколения ходили легенды. Неприятный червячок сомнения зашевелился в душе. А что если она и правда не такая уж альтруистка, какой желала себя считать? Молчание затянулось. Взгляд Елены с каждой минутой становился все более сочувственным, и наконец она не выдержала и хотела уже хотела сказать что-то еще, но тут в дверь гостиной постучали. Это была Луиза. – Доктор, пришел почтальон со срочной телеграммой из больницы. Они сообщают, что через два дня прибудет с проверкой комиссия, просят дать указания. – О боже, – вздохнула Елена, а затем посмотрела на Ольгу. – Прошу прощения, я вынуждена вас оставить. Ничего в этом заведении не сделается без моего надзора. – Все хорошо. Идите. Елена уже поднялась резво за Луизой, но тут остановилась и взглянула недоверчиво на Ольгу. – Я не расстроила вас? – неожиданно уязвимо спросила она. – Если расстроила, то прошу… – Нет-нет, все хорошо. – Ольга выдавила улыбку. – Желаю вам быстро разобраться с делами. – Спасибо, Ольга. Надеюсь, вы не заскучаете без меня? Она спросила это так неловко, как можно было того ожидать от серьезной и холодной дамы. Ольга невольно умилилась и сказала, прежде чем успела подумать: – Конечно, нет. – Прекрасно! ­– с искренним облегчением выдохнула Елена. – Спокойной ночи вам, Ольга. – И вам, – отозвалась Ольга, чувствуя, как мурашки заползают за воротник платья. Еще около четверти часа она просидела в гостиной, в полубессознательном состоянии глядела в огонь. Внезапно накатившее тепло сморило ее, кресло обняло мягкостью, и подниматься в витавшую вокруг легкую тревогу не хотелось, как не хотелось с утра выбираться из теплой постели в морозное утро. Лишившись способности думать, Ольга лишь смотрела отстраненно на яркие образы, точно на картинки из волшебного фонаря. Пыталась из неясного светлого пятна рядом с Еленой вылепить маму, ее черты; пыталась расслышать ее голос, такой же звонкий, как у бабушки Томы, но более плавный; пыталась представить ее глаза – тоже горящие, как у нее самой, но чуть более добрые и веселые… Ольга и сама не заметила, как голова ее упала на грудь, как она задремала, слыша лишь треск огня и тихий голос мамы: Боже, да у меня Оляша ботиночки побольше носила! Оляша… Оляша… Ольга очнулась и вскинула голову, когда огонь уже почти потух и лишь тонкие язычки его облизывали недогоревшие краешки поленьев. В гостиной было темно, на стене висели часы, но разглядеть на них время было невозможно. Ольга неловко встала из кресла и, зевая, в полусонном состоянии побрела по темноте. Думать о чем-то было сложно, и ей только и оставалось что глупо улыбаться теплу, разливающемуся внутри. У лестницы Ольга остановилась, услышав шум и голоса. Наверху ее шаги и скрип половиц тоже не остались незамеченными, и голос Елены окликнул ее: – Ольга, это вы проснулись? – Да, Елена Михайловна, – сонно отозвалась Ольга. – Вы еще заняты? Елена, все еще не переодевшаяся в домашнее, показалась наверху лестницы. В одно руке ее было перо, в другой – тоненькая стопка бумаг. – Да, у нас вечно все криво и косо!  – сказала она, потирая переносицу. – Дела не отпускают даже в старости. Но вы не волнуйтесь и отдыхайте. Луиза! –  она повысила голос и перешла на английский. – Налей Ольге теплого молока на ночь. – О, я не откажусь, но можно чуть позже, – попросила Ольга, протирая глаза. – Я бы немного прогулялась на воздухе, а то потом не засну. – О, бога ради, – вновь погружаясь в бумаги, сказала Елена. – Только закутайтесь потеплее, иначе продует. Последняя фраза, брошенная вскользь, без грамма показной заботы, прозвучала так тепло, что Ольга усомнилась, правда ли ей нужно было пальто, чтобы не замерзнуть. Но, не в силах противиться совету, она все равно накинула пальто на плечи и только после этого вышла на заднее крыльцо. Улицу освещали два фонаря, подвешенные под скатом крыши. За небольшим пятачком между деревьями находился едва заметный сарай, а перед ним Джимми в рабочей куртке колол дрова, орудуя блестящим топором. При виде Ольги Джимми издалека помахал ей древком, она помахала в ответ, а затем сошла с крыльца и углубилась в ночь. До того, как любое черное пятно стало напоминать об Азефе, Ольга очень любила поздние прогулки. Она шагала в темноту, почти непроглядную, и чувствовала себя так свободно, как никогда не чувствовала себя днем. Никто не видел ее лица, не следил за ее движениями, не выискивал страха в складках морщин. Она, маленькая, невидимая, была лишь неуловимым призраком, и лишь хлюпанье листьев выдавало ее шаги. И ей не нужно было притворяться, не нужно было думать о лишнем. Она лишь смотрела по сторонам – на едва различимые силуэты деревьев, наверх – на звезды, что проглядывали меж облаков, вперед – на огни, мерцающие за темной гладью озера. Она проминала туфлями влажный ковер листьев, она вдыхала запах сырости и перегноя, слушала стрекот сверчков, стук топора и дальние голоса еще не отбывших на юг птиц. А главное, Ольга ловила лицом прохладный ветер, чувствовала, как морозный воздух заползает под пальто и будоражит душу. Ольга вдыхала его ледяную свежесть все полнее и полнее, шагала вперед, в темноту, все увереннее, все ярче слышала звуки, ощущала запахи и чувствовала сам дух ночи. И голова ее прояснялось, и на сердце становилось все легче, пока вдруг… Ольга застыла на месте. С минуту она глядела прямо перед собой, вглядываясь в очертания белой беседки, что призраком парила над темной водой. А затем подняла перед собой руки, уже заледеневшие на ночном морозе, и спросила себя вслух и очень резко: – Какого черта? Свежий воздух ударил в голову, вытеснил непрошенное тепло, и разум тут же прояснился. И тут на Ольгу упало осознание. Осознание, как глупо и неосторожно она себя вела. Как легко она позабыла о своей цели. И как просто позволила себе проникнуться врагом. По коже пробежал холодок. Ольга сунула озябшие руки под мышки и принялась ходить из стороны в сторону, огибая ловко стволы деревьев, которые шестым чувством ощущала в темноте. Теперь, когда ясность ума вернулась, пред ней предстала совершенно иная картина. Елена Беляцкая сбежала и почти сразу нашла себе богатого мужа, после чего он скоропостижно скончался. Сама же она вошла в его среду, стала врачом – ступила на поприще достойное, уважаемое и идеально подходящее для замаливания грехов. А еще эта больница. Ольга зло усмехнулась. "Каждый казнокрад считает долгом построить богадельню", – говорила бабушка Тома и была совершенно права. Уж слишком рьяно эта женщина старалась играть в праведницу. Вот только что она замаливала? Ольга вспомнила, как Елена говорила о своем побеге. Как точно, как обличительно звучали ее слова, как скорбно пел голос. Как звучно она назвала себя сволочью, с какой гордостью унизила собственное достоинство. Люди, сгорающие изнутри от стыда, мучимые им, не говорили так. Ольга хорошо помнила тот день, когда отчитывалась перед товарищами об осуществленном Зельдой покушении. Как, несмотря на все усилия прятала взгляд, как давилась словами, краснела, бледнела и обливалась потом. Конечно, Елена не обязана была вести себя также. Но выпячивать горделиво свою трусость было уже слишком. Нет, она не стыдилась побега. И его она замаливать бы не стала. А значит, было что-то еще, обязано было быть. Пусть не совпадали даты, путь рассказ Елены был гладок. Пусть она сама и не походила на обманщицу. Ольга замерзла и запустила руки в рукава пальто, спрятав кисти в карманах. И тут нащупала в одном из них что-то гладкое и круглое. Яблоко. Ольга достала его из кармана, пусть и не сумела разглядеть в темноте. Покрутила яблоко в руке. И невольно вспомнила, как сегодня они с Еленой возвращались в дом на обед… В тот час еще стоял ясный день, правда по-осеннему тусклый и слегка странный, ведь Ольга так и не привыкла, что солнце в Америке светило под каким-то другим углом. Листья, коричневые и рыжие, шуршали под ногами, а ярко-зеленые и желтые – трепетали на ветках яблоневых деревьев и тянулись к голубому небу. Петляя меж изогнутых стволов, Елена шла к дому. Ольга едва поспевала за ней, потупив взгляд в землю и цепляясь шерстью пальто за ветки. Ей было жутко стыдно за сорвавшиеся с языка слова понимания, но вернуть их назад она не сумела бы, а оттого только и могла что злиться на саму себя. Будто издалека до нее доносился голос Елены: – …Я не видела никакого исхода борьбы, кроме того, чтобы всем вместе сложить головы. Идейно партия была разбита, организационно – тоже. Посыпались одно за одним предательства, аресты, ряды героев редели, а народ все молчал. Вы видели настоящую революцию – поэтому, вероятно, и выстояли. Хотя кто знает, будь я на вашем месте, может быть, все равно сдалась бы, ведь волна народного гнева также быстро спадает, как поднимается. Мне бы не хотелось без пользы губить в ней молодую жизнь или тратить годы в бесплодном ожидании нового прилива. Ольга молча слушала ее рассуждения и погружалась все сильнее в презрение к себе самой. И тут, пока она не видела ничего вокруг, Елена вдруг остановилась и Ольга едва не врезалась ей в спину. – Что-то вы стали молчаливы. Не хотите яблочко? Елена подняла взгляд наверх. Ольге, чтобы посмотреть туда же, пришлось задрать голову. Большинство яблонь уже были пусты, но на тех трех или четырех, под которым стояли женщины, еще виднелись на ветвях спелые яблоки в красную крапинку. Ольга ни за что не достала бы до них из-за низкого своего роста, посему Елена сама протянула руку. – Какие же тесные эти новомодные платья, – поворчала она, когда розовая ткань угрожающе заскрипела под ее плечом. – Ужас. Елена приподнялась на носки, сорвала-таки одно из яблок с ветки и протянула Ольге. Та машинально приняла его и задумчиво покрутила в руке. Небольшое, меньше ладони, блестящее, желтое с тонкими красными полосками, яблоко выглядело мягким и сладким. Ольга чувствовала пустоту в желудке, но водянистый фрукт явно не смог бы утолить голода. Ольга сунула яблоко в карман. – Спасибо, – сказала она тогда. – Съем позже, скоро обед. Елена улыбнулась. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь ветви деревьев, мягко сиял на ее коже, скрывая впадины морщин, и лицо ее оттого казалось как никогда гладким, блик скользил по изгибу носа, седые волосы блестели плавными волнами. Елена выглядела ласковой, но величественной и ответила столь подходящим ей нежным шепотом: – Конечно. А Ольга провела мозолистым пальцем по гладкой поверхности яблока и сунула его в карман. И вот теперь, потерянная в темноте, она вновь ощущала его сочную легкость в руке. За миг в голове Ольге пронеслись ураганом противоречивые чувства, испытанные ею сегодня. Пальцы невольно сжались, ногти впились в кожицу яблока, и липкий сок медленно потек по ладони. Ольга посмотрела в лицо тьме и глубоко вздохнула. Когда сердце боролось с рассудком, рассудок редко выходил победителем – так думал лорд Гленарван, но Ольга всю жизнь приказывала себе думать иначе. Ее разум сражался яростно, приводил все больше доводов в пользу виновности Елены. Разве не могла она просто оказаться превосходной актрисой? Разве не могла проявлять участие и заботу только лишь с целью обезопасить себя? Но от самих этих мыслей внутри пробуждалась обида. Появлялось какое-то ужасно глупое желание зажмуриться, затопать ногами и закричать, что это все бред, выдумки сумасшедшей, заразившейся безумием от не менее сумасшедшего деда, ведь эта женщина… Ольга продавила мякоть яблока пальцами. Эта женщина казалась совершенно искренней. Сложной, как и все люди, сотканной из противоречий, но не лгуньей. И даже не предательницей. Ольга стояла на самом краю сада, уже коснувшись кончиками туфель грязи берега. Мягкое яблоко в ее руке превращалось в кашу и вот-вот могло разломаться на куски, когда другая рука, все еще покоившаяся в кармане, вдруг нащупала металл портсигара. Ольга, чувствуя, как начинают щипать глаза, поначалу не хотела его трогать, но все же не сдержалась. Не доставая портсигара, она наощупь открыла крышку, выцепила сложенный вчетверо лист бумаги и сжала его в ладони. Мелко измятая бумага плотно соприкоснулась с кожей, пощекотала ее шершавыми изгибами. Ольге не нужно было доставать письмо. Она знала его текст наизусть, она могла представить себе почерк. И она прекрасно помнила, как сильно это письмо было измято, какие слова в нем размыла влага, а главное, как это произошло… После боев на вокзале и ранения прошло недели две или три. Тогда же Ольга пережила заражение крови и все еще отходила от него, борясь со слабостью, ворочалась в темноте на печи, грея об ее тепло то один бок, то другой. Пять минут назад на улице послышался шум, и Зельда, поднявшись с постели, пошла проверять, в чем дело.  Вскоре за дверью послышались голоса. Ольга приподнялась на локте, увидела, как за окном замелькали огни; прислушалась, но не разобрала слов. Поняла только, что люди снаружи говорили на идише и говорили очень взволнованно, неровно, перебивая друг друга, как несыгранная труппа. И минуты не прошло, как под дверью скользнула полоска света, а за ней в дом ворвалась Зельда. Опустив засов, она отставила в сторону фонарь, скинула пальто, шапку, оставшись снова в одной сорочке, а затем сорвала с шеи платок и бросила его Ольге. Та едва успела схватить его в воздухе и поморщилась, почувствовав боль в простреленном плече. – Закутайся, – приказала Зельда, открывая заслонку печи. В свете огня тонкая фигура ее в сорочке, что подчеркивала острые углы бедер и плеч, казалась особенно опасной, глаза сверкали возбужденным блеском. На белых щеках ее, то ли от волнения, то ли от мороза переливался румянец. – Что стряслось? – спросила Ольга, оборачивая лицо платком. Зельда отставила в сторону заслонку, вытащила из-под одной из скамей сундучок, а затем, невозмутимо, а оттого оточено и быстро, принялась кормить его содержимым огонь. – Сюда идут военные. Если что, ты моя блаженная родственница, побитая во время погрома. Ольга опешила. – Да я же ни слова не знаю на идише! – Ты думаешь, они знают? За окном послышались громкие голоса, вновь показался свет. Ольга забилась глубже к стене, и план Зельды показался ей разумным. – Туше, – буркнула она. Зельду Ольга уже не видела, но слышала, как та захлопнула сундучок и пнула его под скамейку. Миг спустя кудрявая макушка показалась из-за края печи. – Не прячься, – прошептала Зельда. – Они все равно найдут тебя, это вызовет только больше подозрений. Неподалеку заскрипел снег. Ольга подавила инстинкт подпольщицы и придвинулась обратно к краю печи. Ее обрадовало и успокоило одно – она снова увидела лицо Зельды. Такое волевое, властное с этим горбатым носом, острыми бровями и колкими глазами; такое жесткое в обрамлении мягких кудрей. – А как же Зайде? – спросила Ольга. – Он у соседа, торгует сапоги за самовар. Я передала ему, чтобы не возвращался до утра. На крыльце раздался грохот ботинок, а за ним тяжелый стук в дверь. Зельда бегло оглянулась и спросила шепотом: – У тебя же нет компромата? – Только лицо. Тонкие потрескавшиеся губы впервые тронула улыбка. – Тогда я… И тут Ольга похолодела. – Открывайте! – пробасил голос за дверью. А вслед за ним раздался тихий, но отчетливый шепот: – Жидовки чертовы. Зельда осеклась и уже пошла было к двери, но Ольга успела схватить ее за плечо. – Мамино письмо, – прошептала она. Зельда поначалу не поняла, но когда поняла, лицо ее вытянулось и посерело так, что стало похоже на семечку подсолнечника. – Там есть ее имя? – Да. – Давай сюда. Стук повторился, настойчивый приказ открыть дверь тоже. За недели, проведенные вместе, Ольга привыкла подчиняться Зельде и тут же сунула руку под подушку, наощупь открыла портсигар и достала письмо. Но когда Зельда хотела его взять, рука невольно дернулась и Ольга, не думая, спросила: – Что ты с ним сделаешь? За дверью послышалась брань, и недовольный голос пробасил: – Не откроете, сломаем дверь! Зельда настойчиво протянула руку. – Издеваешься? – прошипела она. – Тебя заберут из-за него. Ольга и сама это понимала. В этот час ее матерью должна была быть какая-нибудь безобидная Руфь или Сара, а вовсе не известная русская революционерка Алла Филиппова. Но это письмо… – Я не могу, – тихо простонала Ольга. – Это же ее письмо. Раздался грохот – тяжелое плечо врезалось в дверь. Засов лязгнул, подскочил вверх, но выдержал. Ольга не знала ругательств на идише, но ей показалось, что Зельда выплюнула в сторону одно из них. А затем все произошло так быстро, что Ольга едва успела опомниться. Рука Зельды молниеносно, точно змея, метнулась к Ольге и выхватила из ее рук письмо. В этот же миг второй удар сотряс дверь, затвор сорвался и квадратная фигура в шинели, не удержав равновесия, ввалилась в дом. Разметав по плечам кудри, Зельда резко повернулась, мгновенно смяла в руке письмо и… бросила его в огонь печи. Ольга порывисто выдохнула. В груди ее что-то оборвалось. – Что спалила?! – в панике спросил военный, что вторым показался в избе, пока первый еще только оправлялся от схватки с дверью. Бросившись к печи, он заглянул в огонь и, осознав, что дело гиблое, злобно зыркнул на Зельду. Та же очень правдоподобно изобразила наивный испуг, прижав ко рту руку и вылупив глаза. С видом оскорбленной невинности, она стянула со скамьи пальто, прикрыла им наготу и сказала, едва не плача: – Бересту, ваше благородие, бересту. Зябко у нас, а вы посреди ночи с постели подняли. Я потому и не открыла тут же, что холодно. Голос ее звучал немного невнятно и так плаксиво, что она и правда казалась дурочкой. Военных оказалось четверо, последний из них, немного смутившись, прикрыл распахнутую настежь дверь, пока еще не осевшее в доме тепло только растопленной печи не перемешалось с морозным воздухом декабрьской ночи. Первый военный окинул Зельду оценивающим взглядом, но тут же потерял к ней интерес и посмотрел наверх, на Ольгу. – А ты кто будешь? – грозно спросил он, вглядываясь в ее лицо. – Домовой, – хохотнул один из его товарищей. Ольга отразила его улыбку и произнесла невнятно пару исковерканных немецких слов. – Это родственница наша, блаженная она, – потупив взгляд, сказала Зельда. – И лежачая. Военный усмехнулся, оправляя весящее на плече ружье. – Вот бы только твоя лежачая не встала, как Илья Муромец, и не пошла морды бить, – проговорил он, вглядываясь в лицо Ольги. – Или стрелять. Или воду мутить. А то развелось у нас баб, которым дома не сидится. Что среди вашего племени, что среди нашего. Военные просидели в избе полчаса. Старший расспрашивал Зельду, что она делала во время восстания, остальные что-то выискивали по углам. Один из них заглянул под подушку к Ольге, посмеялся со спрятанного там портсигара, а затем саму женщину похлопал везде. Ольга глупо захихикала, хотя ей очень хотелось вместо этого заехать кулаком по довольной усатой моське. Зельда все это время успешно строила из себя перепуганную невинность, не забывая после каждого предложения шептать молитвы на идише. Наконец, когда презрение на лице военного уже пошло желваками, он поднялся и сказал: – Черт с вами. Вроде как надо – дуры. Четыре пары сапог утопали в обратно в морозную темноту. И хотя до Зельды и Ольги еще долго доносились отголоски беспокойства, которое военные наводили в соседних избах, за запертой дверью вновь воцарился шаткий, но все же покой. За то время, пока шел беззаконный обыск, Ольга почти не думала про письмо, лишь какая-то тоска завывала тихо, как старый пес, где-то глубоко в душе. Теперь же, когда опасность миновала, она и вовсе почувствовала едва ли не облегчение. Это же надо было додуматься – едва не погубить себя и Зельду ради письма! Тем более письма, которое она знала наизусть. Ольга достала две папиросы, одну протянула Зельде, но та покачала головой. Прислонившись плечом к печи, она подожгла лучинку, протянула ее огонек Ольге. Та же, затянувшись, выдохнула вместе с дымом: – Хорошо притворяешься. Если бы не ты, пропали бы. Зельда повела плечом, а затем посмотрела Ольге в глаза. Внимательно посмотрела. – Письма жалко? Голос ее все еще звучал немного невнятно. – Нет, – Ольга отмахнулась. – Бог с ним. И тут почувствовала, как глаза ее защипало. И хотела уже перевернуться на спину, спрятать лицо в темноту, но вдруг… Зельда усмехнулась. Затем провела языком по щеке изнутри, выплюнула в руку комочек бумаги. И прежде чем Ольга успела сообразить, аккуратно развернула его, расправила, протерла и окинула оценивающим взглядом. – Ну… Что-то потекло, но так оно целое, – заключила Зельда. Не веря своим глазам, Ольга протянула дрожащую руку. – Да подожди, оно все в слюнях. – Не боюсь я твоих слюней! Зельда усмехнулась и отдала письмо. Ольга взяла его в руки – мокрое и измятое, оно и правда было целым, и даже слова почти не расплылись кроме пары мест. – Как? – оторвавшись от письма, изумленно спросила Ольга. – Я же видела, как ты бросила его в печь. – Фокус. Зельда взмахнула рукой и отвернулась, явно намереваясь не выдавать тайны. Но Ольгу это не устроило. – А ну выкладывай! Что ты сожгла? – Я же сказала, – ее губы тронула довольная улыбка, – бересту. Ольга не успокоилась, пока не заставила Зельду продемонстрировать фокус от и до. Та оторвала листок от газеты, затем украдкой стащила из поленницы кусочек бересты. Первый она очень ловко скатала тремя пальцами в шарик и в этот же миг бросила бересту в огонь. А затем лишь на мгновение прижала руку ко рту, а когда отняла ее, листок газеты исчез. Ольга, конечно, знала, что у Зельды были очень ловкие руки врача, но чтобы настолько… Она попросила показать фокус еще пару раз, и отточенные, гибкие движения пальцев поражали ее снова и снова. – Научи меня также! – попросила Ольга. – Вдруг мне снова придется прятать это письмо. – На боковую надо. – Да мы все равно не уснем после такого! – Тоже верно. Медленно повторяя за Зельдой движения, Ольга чувствовала себя также неловко, как когда в детстве Татьяна Николаевна заставляла ее заниматься игрой на пианино. Ну короткие у нее были пальцы, от природы такие, что поделать. И ловко вращать в них бумажку, как это выходило у Зельды, у Ольги никак не выходило. Но она старалась, смеялась от собственной беспомощности, когда шарик выпадал из руки, а затем снова пыталась. Наконец, когда рука ее устала, а раненое плечо напомнило о себе, Ольга с улыбкой побежденной снова улеглась на печь. – Давай сюда письмо, фокусница, – сказала Зельда. – Пусть просохнет у печи, а то как скукожится, не разберешь потом. – Да я почти никогда не читаю его, наизусть уже выучила, – призналась Ольга. Зельда посмотрела на нее, как на ребенка. – То есть мне можно было не давиться бумагой и не глотать чернила? – изогнув бровь, спросила она. – В целом да. Но все равно спасибо. Ольга с улыбкой протянула письмо Зельде. Та взяла его с самым недовольным видом на свете и окинула строки беглым взглядом. От вида Зельды, держащей в руках мамино письмо, Ольге вдруг стало так тепло, что она натянула по подбородок колючее одеяло и, прежде чем измятый лист оказался под прессом, прошептала: – Прочитай вслух, пожалуйста. – Но ты же… – Зельда подняла полные удивления глаза, но стоило ей посмотреть на Ольгу, и взгляд их прояснился. – Хорошо, – буркнула она. А после снова прислонилась плечом к печи, пробежала глазами первые строки и начала читать. Голос ее, низкий, чуть хриплый, бархатно обволакивал знакомые слова, предавая им еще большей глубины, пока сами они пробегали впечатавшимися в память строками в голове Ольги: – Моя родная Оляша! – слышала она Зельду и представляла перед глазами письмо, а вместе с тем и маму, что под зорким взглядом надзирателя писала его в тюремной камере. – Еще не скоро ты сумеешь прочесть эти строки, но я пишу теперь, ведь потом уже будет поздно. Оляша, будь у меня вторая жизнь, я отдала бы ее тебе, одной тебе. Но, увы, я вынуждена была отдать себя делу, на которое указывала мне совесть. Я не стану убеждать тебя в его правильности: если моя идея верна, то ты сама придешь к ней, а коли я ошибалась, то и бог с ней. Ты имеешь полное право ненавидеть меня, и я не имею права указывать тебе, как жить. Прошу, только лишь прошу об одном – живи по совести, по правде, как бы ты ни поняла ее. И помни, что вся моя любовь за все годы, что мы провели и проведем в разлуке, никуда не исчезнет. Она всегда будет с тобой. Я погибну, скорее всего, но не печалься обо мне. Ведь тот, кто живет в согласии с сердцем, бессмертен. Крепко обнимаю тебя, моя милая, целую твои щечки. Твоя мама, счастливая мечтами о том, какая долгая и светлая жизнь тебя ждет… Прочитанное Зельдой, письмо точно обрело плоть, превратилось из фантазии в осязаемые и такие больные слова. И Ольга, что никогда до этого не плакала над ними, вдруг поняла, что в горле встал ком. Не дожидаясь, пока слезы скатятся по щекам, она отвернулась к стене и буркнула тихо: – Положи на печку, пусть сохнет. Судя по скрипу половиц, Зельда едва сделала шаг и в нерешительности остановилась. В нерешительности? Зельда? Ольге очень захотелось обернуться, но стыд остановил ее. И тут невесомые пальцы коснулись ее плеча, пощекотали его и вновь исчезли в полумраке. – Хорошо, – тихо сказала Зельда. – Постарайся уснуть Ёжик. Я схожу за Зайде, а то его снова побьют хулиганы. Ольга кивнула. Зельда, разумеется, не увидела этого. Покопошившись немного у печи, она оделась и скрылась в ночи, отметив свой уход скрипом двери. А Ольга еще долго лежала, смотрела темноту и думала. Из какой-то щели ее продувало холодом, и она понять не могла, как в южном городе мог стоять такой мороз. Хотя, возможно, это просто внутри что-то грело ее, отчего все вокруг казалось слишком холодным. И Ольга хотела бы думать, что это был жар заживлявшего рану организма, но слезы, что так и подкатывали к горлу, говорили о другом… Ольга из настоящего сунула письмо глубже в карман. Точно также как и в ту ночь, она смотрела в темноту, но не в маленькую, замкнутую в закутке крохотной избенки, а в огромную, бескрайнюю, простирающуюся на мили вперед. Нет, где-то и у нее был конец. Ольга подумала о товарищах. На другой половине земного шара у них сейчас должен был быть день, возможно, даже солнечный. Но и Ольге было неплохо. Она могла видеть звезды, что проклевывались сквозь быстро бегущие облака. Куда бы она ни отправилась, эти крохотные огоньки были на месте, как всегда были с нею люди, что уже давно ушли, но были сердцем связаны с тем же делом, что и она… Яблоко все-таки хрустнуло в ладони. И не успело оно еще развалиться, как Ольга замахнулась и с силой бросила его вперед. Спустя пару мгновений в темноте раздался тихий всплеск. Ольга яростно выдохнула, вытерла липкий сок о полу пальто, другой рукой еще сильнее сжала в кармане письмо и упрямо направилась к дому. Ей уже даже почти не было стыдно за свою слабость. Ничего – она просто слишком хорошо вжилась в роль. И если сумеет так играть и дальше, то точно вытащит из Елены все необходимое. Ведь опасной революционерке та не раскроется, а вот наивной дурочке, что увидела в ней мать – запросто.