Последняя папироса

За один день до выстрела Утро встретило Доктор Говард темнотой и мелким дождем, что неприятно постукивал прямо над ухом. Перевернувшись на спину, она лениво открыла глаза, нащупала на прикроватной полочке очки и, водрузив их на нос, устало посмотрела на часы. Только минуты через две Доктор Говард поняла, что те показывали начало десятого часа, и неохотно поднялась с постели. Пока она одевалась, на шум пришла Луиза. В руках ее был поднос с завтраком. – Ты всегда умеешь угадывать мои желания, – улыбнулась Доктор Говард. Голова ее раскалывалась, мысли не хотели собираться в кучу. – Поставь поднос на стол. Луиза почтительно кивнула. Накинув золотой шелковый халат и сунув ноги в тапочки с квадратными носами, Доктор Говард прошла за ней в кабинет, села перед подносом и запоздало поняла, что совершенно не голодна. – Мне прийти позже, чтобы помочь вам с туалетом? – тем временем спросила Луиза. Доктор Говард отстраненно махнула рукой. – Мне нужно немного времени, чтобы проснуться. Зайди минут через… Хотя подожди. – Луиза, что уже хотела испариться по первому требованию хозяйки, остановилась. – А наша гостья она… она завтракала? – Да, Доктор. Она проснулась часа три назад, и я подумала, что будет невежливо оставлять ее голодной. – Верно. Надеюсь, она не заскучала, пока я бессовестно спала? Чем она занималась? – Сначала делала зарядку на крыльце, затем приняла ванну. Мы немного поговорили, пока я набирала ей воду. Доктор Говард уже хотела взяться за приборы, но замерла. – О чем? ­– спросила она, смерив Луизу внимательным взглядом. Та нисколько не смутилась, даже напротив улыбнулась наивно, как человек, которому даже смешно было от мысли, что в нем могли подозревать измену. – О ерунде, Доктор. Она просто спросила, как мне у вас работается. – И как тебе у меня работается? Луиза сжала руки у пояса и ответила с улыбкой: – Чудесно, Доктор. Я так ей и сказала. Доктор Говард усмехнулась. Так и не коснувшись приборов, достала из ящика стола мундштук. – Молодец, – сказала она, закуривая. – Будь с ней осторожна.   – Почему? – Луиза нахмурилась, и лицо ее цвета горького шоколада потемнело еще сильнее. – Она кажется неловкой, но безобидной. – Она социалистка. Луиза тут же задержала дыхание. – Да-да, – выдыхая клубы дыма, сказала Доктор Говард. – Так что в следующий раз будь бдительна, чтобы не вляпаться в какой-нибудь бунт. – Что вы, Доктор! – вспыхнула Луиза. – Я бы никогда… И тут она осеклась, точно вспомнила о чем-то. Доктор Говард нахмурилась и сделала еще одну нервную затяжку. – Что такое? – грозно спросила она. Луиза тут же махнула розовой ладошкой. – Ничего страшного, Доктор, просто… Ваша гостья говорила с Джимми, когда я видела ее в последний раз. – А вот это дурно. Джимми у нас – ведомый, нечего ему с ней болтать. Займи его чем-нибудь немедленно. – Конечно, Доктор. Луиза покорно кивнула и исчезла за дверью. Доктор Говард безразлично посмотрела на еду и откинулась на спинку кресла, устремив взгляд вверх. Рука с мундштуком лениво свесилась с подлокотника, пока полупрозрачный дым, серый, как день за окном, поднимался к потолку. Все еще борясь с остатками сна и болью в висках, Доктор Говард лениво повернула голову и посмотрела на стену с фотографиями. Точнее, на одну из фотографий, ту, за которой скрывался глазок. Она смутно вспомнила ушедший вечер. Телеграмма из больницы стала очередной неприятной неожиданностью в череде неприятных неожиданностей последних дней. Просидев целый вечер за бумагами, Доктор Говард потеряла всякое ощущение времени. Мир виделся под вечер, словно в тумане, голова звенела, глаза слипались, но стоило ей покончить с делами, как бессознательное желание завалиться в постель испарилось. Она вспомнила об Ольге и, когда Луиза пришла, чтобы помочь расплести прическу, спросила у нее: – Что делала вечером наша гостья? Луиза ответила, что та долго бродила где-то вокруг дома по темноте, затем вернулась как ни в чем не бывало и легла спать. После того, как служанка пожелала ей спокойной ночи и откланялась, Доктор Говард, так и не сумев приказать себе лечь в постель, принялась кружить вокруг глазка. Наверное, она плохо сделала, что дала волю паранойе, когда после отъезда Чарли приказала Джимми проделать эту дырку в стене. Ведь и правда, когда она смотрела на Ольгу, видела ее лежащей в постели, тревога успокаивалась, но стоило хоть ненадолго отлучиться, она накатывала еще ожесточеннее. И Доктор Говард снова подходила к глазку, снова глядела на Ольгу, снова отходила и снова возвращалась. Она уже даже запомнить успела, как Ольга спит – свернувшись калачиком на боку и пуская слюни на подушку, точно ребенок, – но так и не успокоилась. И лишь под два часа ночи Доктор Говард повелела себе немедленно лечь в постель, чем бы это для нее не обернулось. Медленно проваливаясь в сон, она успокаивала себя не надежными замками, не верными слугами и даже не отправленной вчера телеграммой. Она вспоминала разговоры, душевные разговоры минувшего дня. Если в сердце Ольги было хоть немного сочувствия, а его у социалистки не могло не быть, то оно было лучшей защитой. Аппетит так и не появился. Запивая недоспанные часы кофе, Доктор Говард еще раз перепроверила все бумаги, а затем позвала Луизу и попросила ее отнести их на почту, ведь визит почтальона она успешно проспала. Приняв задачу, Луиза немного потопталась в дверях, предложила Доктор Говард помощь с туалетом, но та, содрогнувшись от одной мысли, что в ближайшее время к ней кто-то прикоснется, отказалась. Лишь спросила, когда Луиза почти уже скрылась в коридоре: – Где сейчас Ольга? – Я попросила ее не отвлекать Джимми от работы, и она, кажется, ушла на веранду. – Хорошо. Скажи ей, что я скоро спущусь. В минувшую ночь Доктор Говард спала крепко и напрочь забыла все, что снилось ей. Но пока она одевалась, ей припомнилось вдруг, как под утро ей слышался невесомыми грезами голос Аллы. А ведь правда: мучимая им Доктор и провалялась все раннее утро, после чего вновь забылась крепким сном. И вот теперь, пока руки занимали то расческа, то пудреница, то застежки платья, а голова была свободна, этот голос вновь защекотал ее душу. Удивительно, как только Доктор не забыла его в вихре людей и событий, что унес ее на другой край света. Точно поддавшись влиянию пасмурного дня, она облачилась в серо-зеленое платье из плотной ткани, что должна была отталкивать влагу. Платье это со строгим воротником, узкой юбкой и верхом, что благодаря широким у плеч рукавам принимал силуэт треугольника, делало ее похожей на грациозную кобру. Вернув на нос снятые для сохранности очки, Доктор Говард окинула себя в зеркале оценивающим взглядом, отметила не взятые пудрой круги под глазами, но махнула на них рукой. Все равно кроме Ольги, у которой эти круги были еще больше, и Луизы с Джимми, коим проблема эта вовсе не была знакома, ее никто не увидит. Продолжая рассматривать себя в зеркало, Доктор Говард заколола булавкой наброшенную на плечи шаль холодно-бежевого цвета и принялась медленно натягивать длинные печатки. И тут вдруг замерла на миг. И в очередной раз за эти бесконечно длинные два дня вспомнила тот вечер в Одессе. Вспомнила, как точно также надевала перчатки, но не могла отвести взгляда от Аллы, что смотрела на нее, как затравленный зверек, свернувшись калачиком на тахте. Как она спросила тихо, таким тоном, будто это решило ее судьбу: – Ты же за водой идешь. Зачем надеваешь перчатки? И Елена ответила, едва себя помня: – Не знаю. Просто хочу подольше на тебя посмотреть. Алла издала странный писк, что, наверное, должен был быть смешком. А затем прошептала, обнимая плечи руками: – Так возвращайся скорее. Это были последние нежные слова, которые они сказали друг другу. Доктор Говард застыла у зеркала с одной обнаженной рукой, сжимая в ладони перчатку. Ужасно дорогую шёлковую перчатку. Но что она стоила, если никакие деньги на свете не могли вернуть прошлого. Прошлого? А что было в этом прошлом? Пространные споры ни о чем, тихие песни под гитару, полные наивности души, многие из которых уже ушли на тот свет, не оставив и следа. Там была молодость, такая же дурацкая, как и у всех, теплая, но жуткая своею неопределенностью. Доктор Говард почувствовала озноб и поспешно натянула вторую перчатку. Признание, карьера, достаток, семья. Она добилась всего, чего желала. А в прошлом надо было оставить лишь одного человека. Самого доброго человека. Самого совестливого. Чистого, точно ангел. Ольга была совершенно не похожа на мать. Когда Доктор Говард спустилась на веранду, она сидела ссутулившись за столом и, подперев щеку кулаком, читала какую-то книгу. Брови ее были нахмурены, уголки губ – чуть опущены, лицо в плоском свете пасмурного дня казалось серым. Жесткие черные волосы, завившиеся от влаги, пружинами выбивались из прически. Нет, она была совершенной противоположностью Аллы. Но все таки было что-то похожее в них. В этом увлечении, что сквозило и в движении, и в неподвижности. Что каждую позу, каждый жест наполняло смыслом. Эта женщина… Не замеченная ею, Доктор Говард остановилась у приоткрытой двери веранды и внимательно посмотрела на Ольгу. И только теперь ухватила за хвост мысль, что не давала ей покоя все это время. А ведь Ольга была единственным, что осталось от Аллы в этом мире. К чему привели их революционные подвиги? Что оставили они после себя? Пару могил – почтенных розами или пустых? Или незримый след в бурном потоке истории? Да кто сумел бы его разглядеть? А вот Ольга сидела прямо перед ней, такая осязаемая, живая. В груди потеплело, но тут же похолодело вновь. Да. Ольга была жива. Но это лишь до очередного революционного подвига. А после она исчезнет вслед за матерью. Но, в отличие от нее, даже немного не успев пожить. – Доброе утро, – сказала Доктор Говард, спускаясь на веранду. – Что вы читаете? Услышав ее голос, Ольга резко подняла голову от книги и поспешила подвинуться чуть в сторону, хотя на просторной веранде было много места. Доктор Говард присела в кресло рядом и, позволив гостье собраться с мыслями, задумчиво посмотрела вперед себя: на струящиеся по стеклам капли дождя, на фиолетовые петунии и голубые лобелии в кашпо, на пышные папоротники в больших горшках на полу. На два велосипеда, что стояли без дела в осеннюю распутицу. – Джимми! – крикнула Доктор Говард. В доме послышалась возня, и вскоре Джимми в клетчатой рубахе, закатанной по локти, появился на веранде. С готовностью кивнув хозяйке, он также приподнял кепи при виде Ольги, на что та ответила сдержанным кивком. Этот обмен жестами Доктор Говард очень не понравился. – Джимми, отнеси велосипеды в гараж, – приказала она. – Нечего им тут занимать место. – Будет сделано, Доктор, – отсалютовал Джимми. Подхватив под мышки два тяжелых велосипеда, он, чуть косолапо и грузно вышел из застекленной веранды под дождь. Краем глаза Доктор Говард заметила, что Ольга нахмурилась. – Что-то не так? – Там дождь. – Джимми не сахарный, а до гаража сделать два шага. – До почты явно больше. Доктор Говард недовольно склонила голову. – Я не желаю обсуждать дела моего дома, – спокойно отрезала она. – Поверьте, я еще не худшая представительница белой расы. – Охотно верю. Простите меня за бестактность. Последнюю фразу Ольга произнесла безжизненно и отстраненно, как и все предыдущие, после чего вновь уткнулась в книгу. Доктор Говард невольно вспомнила, как Алла проглатывала полным сочувствия взглядом каждого нищего на улице, в какой ярости рассказывала о спорах со сторонниками неравенства и как долго не могла после них успокоиться, и тогда пассивность Ольги встревожила ее не на шутку. – Вы не в настроении? – спросила она. – Не выспались? Или погода влияет. – Да нет, все хорошо, – не отрывая взгляда от книги, ответила Ольга. Впрочем, как заметила Доктор Говард, глаза ее совсем не двигались и смотрели сквозь страницу. – Просто немного тоскливо. Доктор Говард кивнула из вежливости. Не зная, чем занять неприятное молчание, прерываемое стуком дождя по стеклам, она украдкой рассмотрела книгу, интерес к которой Ольга пыталась изобразить. И тут, внезапно, по цвету окантовки обложки и паре иллюстраций узнала издание. – Это моя книга? – удивленно спросила она. – "Хирургия аневризм… ­– …головного мозга", да, – ответила Ольга. – И вы что-то понимаете? – Разумеется, нет. Теперь уже и Доктор ничего не понимала. – Так зачем вы ее читаете? – Не знаю, – ответила Ольга. Выпрямившись, она положила руку на книгу. ­– Хочется прикоснуться к тому, чем вы занимались все эти годы. Помолчав немного, она добавила, все еще смотря куда-то в сторону: – Моя бабушка умерла от аневризмы. Кто знает, как бы все сложилось, если бы она узнала о вас. – Под нож она бы вряд ли легла, если вы об этом. Людей, особенно старшего возраста, часто останавливает страх. Порой влияют религиозные убеждения, страх вмешательства в созданную богом душу. – Да, профессор Бетлен говорил об этом. – О да. Даже ученого-химика напугала перспектива положить под нож свое "я". Да и сама идея, простите, вскрывать человеку череп, вызывает скрипящий ужас у многих. Моя специализация лишь к концу минувшего века обрела устойчивый авторитет. До того нас боялись, в лучшем случае, а в худшем, клеймили психопатами. – Хорошо же вы спрятались от порицаемой подпольной жизни. – Не сравнивайте. Наука, как веками доказано, требует жертв. – История тоже. – Спорно. – Да. И посему нужно мужество, чтобы ей служить. Разговор прервал Джимми, вновь возникший на веранде. Рубашка его чуть промокла, и под ней немного проступала темная кожа, но в остальном он был не менее бодрым, чем обычно, и подпрыгивал каждой клеточкой нелепо вытянутого тела. Не зная, куда идти, он потоптался немного на месте, но стоило Доктор Говард недовольно приподнять бровь, тут же испарился. – И зачем же, скажите на милость, себя насиловать? – спросила Доктор, проводив слугу взглядом.  – Простите? – Зачем себя насиловать служением истории? Едва ли ваше мужество кто-то оценит. – Боюсь, вы опоздали с этим доводом, – ответила Ольга. Пальцы ее повторяли узоры кружевной скатерти, а глаза отстраненно следили за ними. – Что вы имеете в виду? – Революционное движение уже давно признали. Народ идет за нами, слушает нас. И даже многие буржуа и помещики готовы платить нам, лишь бы мы сдвинули страну с мертвой точки. Да и знаете, все это совершенно неважно. Главное, что я сама себя чувствую на своем, черт побери, месте. Я предана своему делу. Предана до конца. Все это Ольга произнесла совершенно ровным и безразличным тоном, точно заученную банальность, которую совершенно не хотела говорить вслух. Последние слова она и вовсе отчеканила, стуча по столу ногтем, будто самой себе пыталась вбить их в голову. И вот казалось, она привела железный аргумент. Что могла сказать Доктор Говард: нет, я лучше знаю, как тебе жить свою жизнь? Но Ольга насуплено молчала, нисколько не радуясь риторической победе. Черные глаза ее напоминали рыхлое ночное небо в пасмурную погоду. – Да, дождливые дни никого не щадят, – задумчиво сказала Доктор Говард, прощупывая почву. – В такую хмурую погоду и Дионис бы завыл волком. Ольга для вида хмыкнула, даже не пошевелившись. Рука ее отстала от скатерти и принялась теребить край страницы. – Ольга, – осторожно обратилась к ней Доктор, – вы чем-то расстроены? Она покачала головой. – Я приехала сюда ради мамы, а не ради себя. Расскажите лучше что-нибудь еще. – Хорошо. Алла всегда очень переживала о вас. Пока мы жили в Петербурге, она всегда умудрялась через знакомых выяснять, как у вас дела, не больны ли вы, хорошо ли вам в доме бабушки. И она ни за что бы не простила мне теперь, если бы я вновь начала пичкать вас историями, вместо того, чтобы по-человечески выслушать. Ольга бросила на Доктор Говард беглый взгляд и вновь уткнулась в книгу. Доктор Говард добавила: – Не нагружайте голову байками и терминами. Чем глубже затолкнете тревогу, тем сложнее будет потом от нее избавиться. – Ничего страшного. Вскроете мне череп и достанете.   Доктор Говард хмыкнула. – У нас похожее чувство юмора. Впрочем, вам это скорее во вред, ведь я прекрасно знаю, что за ним скрывается. – И что же? – безразлично спросила Ольга. – Страх смерти. Ольга взглянула на нее исподлобья, губы ее растянулись в снисходительной усмешке. – Или не самой смерти даже, – поправилась Доктор Говард, – а скорее той пустоты, что придет вслед за ней. Усмешка исчезла с лица Ольги, будто ее и не было. Глаза, что вновь сделались острыми, впились в Доктор Говард, но та все равно договорила: – Уж кому как не революционерке бояться прожить жизнь зря? Дождь начал утихать. Ольга медленно опустилась на спинку кресла, все еще держа Доктор Говард под прицелом взгляда. Рука ее вытянулась и немного прогнулась вовнутрь, ладонь по-прежнему лежала на книге. – Вы тоже были революционеркой. Так ответьте сами на свой вопрос. Доктор Говард задумчиво посмотрела на капли дождя, стекающие по стеклу. И честно ответила: – Да, я боялась. – Из жертвенности или из гордости? – Скорее из гордости, – призналась она. Ольга усмехнулась. – Не нужно фыркать, иначе я не захочу более откровенничать. Ольга смиренно кивнула. – Наверное, поэтому, я выбрала науку, – продолжила Доктор. – Пусть мое окружение и едва не сбило меня с верного пути. – Так вы хотели остаться при университете в Берне? – Разумеется. Мне там было хорошо: ученая среда, люди, горящие наукой, самые новые знания. После бессмысленной рутины дома я полюбила Бернский университет всей душой. Да, поначалу было непросто. Конечно, я не была среди первых женщин университета – им пришлось хуже всего, но и в наше время находилось немало умников, что считали, будто женщины приходят в университет не учиться, а… Как бы сказать прилично? Приходят за определенной свободой. И конечно, находились даже среди интеллигентной молодежи умники, что бросят в спину шутку или плюнут вслед. – Это мерзко, – поморщилась Ольга. – Да, пожалуй. Но чем больше проходило времени, тем этого становилось меньше. Ныне, насколько мне известно от студенток, к ним почти пристают, по крайней мере, в США. Изменился же мир за какие-то сорок лет! Хочется верить, что и наше поколение ученых женщин внесло в это свой вклад. К слову, это ведь тоже своего рода заслуга – проложить другим представительницам своего пола путь в науку. Мы с подругами уже тогда чувствовали, насколько важна наша историческая роль. – Но вы все равно покинули это поприще, верно? Молодая, упругая обида поднялась в груди. – Да. Но не совсем по своей воле. – Доктор Говард почувствовала, как недовольство вплетается в спокойный ее тон. – Слукавлю, если отвечу, что меня вынудили, но влияние среды, безусловно, сказалось. Кажется, я не рассказывала вам о своем первом муже? Ольга покачала головой. Это был самый энергичный ее жест за весь разговор. – Неудивительно, – сказала Доктор Говард. – Я почти забыла этого человека. Точнее, не забыла, а не вспоминала. Не вспоминала это светлое лицо в обрамлении золотого пушка, вечно падающие с носа очки и глаза, блестящие, непрерывно дрожащие от восхищения всем, что есть на свете. Не вспоминала и совершенное безразличие его ко всему земному, отвагу идти против и робкий страх согласиться хоть с чем-то привычным. Совершенная невозмутимость во время фиктивного венчания и жуткое смущение да красные щеки в минуту настоящего признания в любви. А еще совершенно жалкий вид затравленного котенка в минуту, когда она отказалась пойти за ним. – Его звали Лёва, и он был хорошим, даже слишком, – вздохнула Доктор Говард. – Надеюсь, какая-нибудь возвышенная девчушка подобрала его после меня, хотя мне всегда казалось, что он из той породы мужчин, что влюбляются один раз и потом страдают всю жизнь. Я встретила его как раз тогда, когда искала пути в университет. Незамужнюю девушку никто не отпустил бы за границу, и мне пришлось решиться на брак. Не знаю, в ходу ли подобное у нынешней молодежи, но в наше время было много юношей, готовых предложить совершенно бескорыстно свою руку. Друзья познакомили меня с Лёвой, он согласился, мы повенчались через какой-то месяц и вместе уехали в Швейцарию. А там… – Доктор Говард закатила глаза. – Буйство эмиграции. Вы сами уехали из страны, поэтому можете себе представить, каково это – вдохнуть воздух свободы после всех запретов, что окружали тебя в родной стране. Кружки, клубы, политические вечера – чем мы только не занимались! Не буду лукавить, я увлеклась этим не меньше, чем мой муж. И меня любили товарищи. – Доктор Говард приосанилась и махнула рукой, точно вот-вот собиралась ораторствовать перед публикой. – Меня любили за сильный голос, за уверенный тон, меня вечно требовали в чтецы и декламаторы. Часто, как человеку ответственному, мне поручали разные кассы, библиотеки, закупки книг. Вы бы видели, на что была похожа наша комната… – Доктор Говард принялась указывать то в один угол, то в другой, рисуя в сознании Ольги картину безумия. – Тут пачка прокламаций, там какой-нибудь шрифт, здесь книги, на люстре болтается флаг, а вместо окна стоит портрет Бакунина. Разумеется, – Доктор Говард положила руку на сердце, – я люблю порядок, и это все никогда не задерживалось надолго, а кочевало из квартиры в квартиру. Лёва еще порой приводил кого-то ночевать, так что у нас вечно матрасы валялись по полу. Иными словами – анархия, но не в самом плохом смысле. В веселом, молодом смысле. Доктор Говард улыбнулась, Ольга, к ее удивлению, на улыбку ответила. – У меня было очень похоже, – сказала она. – Правда, я жила в России, и приходилось быть осторожнее, но… Это ведь даже веселее, если с вечеринки ты уходишь не через дверь, а через форточку под крики жандармов. – Такое и правда было? ­ – рассмеялась Доктор Говард. – О да! – Ольга немного порозовела, но улыбка быстро сошла с ее губ. – Так что в конце концов пошло не так? – Мы повзрослели. Стали осмыслять, куда мы идем, и вскоре поняли, что раскалываемся на две части. Одна, к ней относилась я, была увлечена учебой и воспринимала революционные учения, политические диспуты и прочее как приятное дополнение. А вот другая, в нее попал Лёва, все больше увлекалась радикальными идеями. Чем больше они узнавали из умных книг о страдании народа, тем сильнее у них совесть чесалась броситься в Россию. Мой муж изнывал от бессилия чем-то помочь тем, кому сочувствовал, его невыносимо тянуло на родину, и он не умел это скрывать. Однажды Лёва вернулся домой, получив известия о волнениях крестьян в Воронежской губернии. Как же далеко была эта губерния, но как же он страдал! Лёва за вечер собрал вещи и уехал утренним поездом. Я была немного обижена на него, но приняла его решение. – И все? – удивилась Ольга. – Так просто? – Решение взрослого человека. – Нет, я имею в виду вас. Вы просто его отпустили? Даже не разозлились? – В моменте мне было все равно, – пожала плечами Доктор Говард. Ольга отчего-то смотрела на нее куда пристальнее обычного, и под этим взглядом было немного неуютно. Хотелось оправдываться, но Доктор сдерживала себя. – Но вы все же последовали за вашим мужем? ­– недоверчиво спросила Ольга. – Вы пришли в революцию. – Да, но прежде я доучилась. Лёва сорвался в Россию со второго курса, на ветер выбросил все усилия. А окончила обучение, получила степень, вернулась в Россию и лишь через год, поработав уже врачом, пошла в народ, а оттуда – в партию… "После чего промотала в пустую несколько лет и едва не загубила свою несчастную жизнь", – хотела добавить она, но не стала, заметив, что взгляд Ольги мрачнел все сильнее. Прервавшись, Доктор Говард осознала, что больше не слышит шум дождя – лишь капли, что падали с крыши, постукивали порой по водостокам. Она отворила дверь на задний двор, протянула вперед руку. – Тут только немного моросит, – сказала Доктор Говард. – Можем прогуляться, а то мне никак не проснуться сегодня. Небо было затянуто облаками, но между ними порой просматривались полупрозрачные разрывы. Сквозь них солнечный свет проникал к земле, отчего день уже не казался таким темным. Ковер из листьев, пропитавшись влагой, хлюпал под подошвами сапог. Доктор Говард шла через сад, опираясь на свернутый зонт, как на трость. Она с удовлетворением вдыхала сырой воздух, рассеивала пальцами дымку тумана, что повисала над землей, окутывая белым просветы между деревьями, провожала прикосновениями сырую кору стволов. Ольга же, не замечая мрачной красоты вокруг, сосредоточенно смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых листьях. Под мышкой у нее покоилась книга об аневризмах. – Вам было сложно? ­­­– спросила она чуть смущенно. – Учиться? В Берне и здесь? – Разумеется, – отвечала Доктор Говард, орудуя зонтом. – Это не гимназическое образование, требования куда серьезнее, материал сложнее. Впрочем, если найти дело по душе, все будет только в радость. Женщины вышли к озеру. Противоположный берег скрыт был за серым туманом, и казалось, что там, где серая гладь воды соприкасается с ним, находится край мира. Белая беседка же светилась среди серости, словно маяк. – С какой бы радостью я вернула свои двадцать лет! – Доктор Говард опустилась в кресло, стараясь не обращать внимания на ноющие суставы. – Вот не выспалась сегодня и все – не могу соображать. А раньше – боже! Днем на занятиях, вечером на политическом диспуте, ночью за книгами, час на отдых, кофе на голодный желудок – и полетела все делать сначала! И правда же – знания прибывали, а интерес ничуть не умалялся. Меня безумно завораживало устройство человеческого организма. Как только люди живут и не задумываются, сколько всего стоит за каждым нашим движением. – Доктор Говард подняла руку, сжала кисть в кулак и разжала снова. – Ведь еще век назад едва ли люди подозревали, что в этом простом жесте кроется работа мозга и нервов – удивительно! Ольга медленно кивнула, не отрывая взгляда от руки Доктор Говард. Садиться она не стала, лишь прислонилась плечом к одной из колонн. Пальто она сегодня надела как надо, просунув руки в рукава, но хмурый задумчивый взгляд, что словно пытался сжать весь мир до одной точки, все равно предавал ей сходство с Наполеоном. Доктор Говард невольно вспомнила, какой Ольга явилась к ней всего пару дней назад: по-своему сдержанной, но порой не менее подвижной и веселой, чем была Алла. Ныне же она напоминала мрачную тень себя. И не ясно было, это Ольга показала настоящее свое лицо, или это разговоры да воспоминания так сильно истрепали ей душу. Но как бы там ни было, смотреть на нее было грустно. Пробудившийся в груди Доктор Говард молодой восторг быстро опал, а из-под его пелены выглянуло сострадание. Не к женщине, что пришла в ее дом с оружием, а к потерянному ребенку, запертому в одиночестве глубоко-глубоко в сердце гостьи. – Прошу, простите меня за горячность, – сказала Доктор Говард. – Как вы понимаете, я большую часть времени провожу в уединении. Особенно теперь, когда единственные мои подруги поругались из-за глупых выборов. А поговорить с кем-нибудь хочется порой очень сильно. Вы же, я вижу, несколько не настроены сегодня на разговоры. Если вас что-то тревожит, поделитесь, не бойтесь. Ольга без улыбки усмехнулась внутрь себя и посмотрела в туманную даль. В тусклом свете пасмурного дня пухлое лицо ее казалось рыхлым и серым. – Что вы чувствовали во время побега? Неожиданный вопрос. – Сложно вспомнить так сразу, – несмело ответила Доктор Говард. – Страх, бесспорно. Стыд за свою слабость. Тревогу за будущее. – Она встала, прислонилась тоже к колонне и обратила лицо к туману, слушая, как вода плещется об опоры беседки. – И, наверное, обиду. Ольга взглянула на нее украдкой. – Обиду? За что? На кого? – На себя, наверное. – Доктор Говард оперлась руками о балюстраду и посмотрела на свое нечеткое отражение в коричневой воде. – Мне тогда казалось, что я погубила свою жизнь. Я же не только потратила впустую несколько лет. Сверх того мне нужно было разгребать последствия, строить из ничего новую жизнь, а на это, я уже тогда понимала, мне потребуются долгие годы. – Доктор Говард почувствовала, как засаднила давно забытая печаль. –Помню, как часами сидела в темноте и плакала. Мне казалось, что я более никогда не буду счастлива. Я волосы на голове рвала от мысли, что сама ввязалась во весь этот ужас, что мне даже винить некого, кричать не на кого, кроме себя самой. Я оглядывалась в прошлое и понимала, что там была медицина, мое призвание, была спокойная жизнь. А впереди… что меня могло ждать теперь? Каторга на родине или полная страха жизнь в эмиграции, пока ее не прервет пуля какого-нибудь фанатика? – Доктор Говард горько усмехнулась. ­– Мне казалось, что я уже никогда не увижу света, никогда не стану счастливой и свободной. Доктор Говард, что уже не утонула едва в старой печали и своем мутном отражении, вздрогнула, когда ладонь Ольги неожиданно и неловко легла на ее плечо. Это прикосновение продлилось всего миг, и женщина опустила руку на балюстраду, а затем тоже погрузила свой взгляд в воду. Доктор Говард же удивленно посмотрела на нее, затем вновь отвернулась, но плечо ее по-прежнему чувствовало призрак прикосновения. – Но вы все равно справились, – прошептала Ольга. – Да, – уже тверже ответила Доктор Говард. – Я бы не пережила тех дней, если бы уже тогда какая-то часть меня не осознала очень важную истину: чем раньше начну – тем раньше закончу. Меня закрутил вихрь революционной романтики, я не была виновата в этом, ведь не являлась никогда мятежницей по природе, как Лёва или Алла. Но раз уж так случилось, моей ответственностью было себя вытащить. И я вытащила. Медленно, шаг за шагом, точно выбираясь из болота. Я понимала, что могу все бросить, могу вернуться назад или погрязнуть в саморазрушении. Но тогда я еще больше лет потеряла бы впустую. Порой нужно остановиться. Переломить себя, даже если кажется, что уже поздно. Доктор Говард подняла взгляд на Ольгу. – Как человек, проживший почти шестьдесят лет, могу вам сказать без сомнения: ни в двадцать, ни даже в тридцать лет еще не поздно начать жить. Ольга вспыхнула. Резко повернув голову, она посмотрела на Доктор Говард почти испуганно. – К чему вы это говорите? – Ни к чему. Пришли в голову старые тревоги, вот и поделилась. ­– Доктор Говард пожала плечами и отвернулась к озеру. – Простите, если я чем-то задела вас. Она продолжала смотреть на озеро, но не сдержалась и украдкой скосила глаза на Ольгу. Та же впилась пальцами в балюстраду и слепо глядела вперед себя, едва сдерживая порывистое дыхание. Самообладание вновь изменило ей. – Мне не на что сердиться на вас, – сквозь зубы проговорила она. – Но вы сердитесь. – Да. На себя. Доктор Говард дала Ольге минуту собраться с мыслями. Ветер усиливался, трепал край ее шали, срывал листья с деревьев. И облака, что еще недавно плотно покрывали небо, зашевелились, побежали, и вскоре между ними начали показываться просветы. Сквозь туман же стали проступать силуэты деревьев на другом берегу озера. День прояснялся также быстро, как Ольга мрачнела. – Нет, мне все же любопытно, – сказала она тоном, в котором было больше яда, чем интереса. – Кем бы еще я могла стать? Мне так редко приходилось задумываться об этом. Как будто пути всегда было два: либо "женская доля", от которой сбежала моя мать, либо ­– революция. А нечто среднее… – Ольга пожала плечами. – Я даже не представляла. Ольга сложила руки на груди, притягивая взглядом проступающий сквозь туман лес. И тут вдруг вздохнула неожиданно бодро и сказала: – Впрочем, думать поздно. Мой путь давно определен, а мосты – сожжены. – Немного подумав, она добавила: ­– Жаль, что мне не удалось пожертвовать жизнью в годы, когда мой стареющий мозг еще не одолевали подобные мысли – все было бы куда проще и правильнее. Доктор Говард почувствовала на сердце страшный холод, словно сквозь ребра ее проник ледяной ветер. – Проще и правильнее? – переспросила она. – Это чудо, что вы живы, Ольга. Жизнь – это великое чудо. Ольга чуть повернула к ней голову. Темные глаза ее сверкнули, как черные жемчужины. – Вы верите в чудеса? – вдруг спросила она недобро. – Нет. Но иначе, чем чудом, вашу судьбу не назовешь. Вы выросли, несмотря на то, что мать вас оставила. Вы пережили три года войны, находясь в самом пекле. А затем вместе того, чтобы вариться дальше в среде самоотверженных несчастливцев, встретили меня. Губы Ольги тронула усмешка, но Доктор Говард не дала ей возразить. – Возможно, я говорю несколько высокомерно, простите меня за старческую спесь. Но скажите, разве вы, как и любая социалистка, не стоите горой за свободу слова, свободу дискуссии? – Да. Точно также как и за свободу не вступать в неприятные диспуты. – Не думаю, что для императора Николая диспуты последних лет были приятны, – улыбнулась Доктор Говард. ­– И все же порой принуждение необходимо. – От узколобости царя страдает народ, из-за него судьба страны под угрозой, – нахмурилась Ольга. – От моего же выбора не касаться малоприятных вопросов не зависит ничего важного… – Ваша жизнь. – Что? – От него зависит ваша жизнь, – с мягким напором повторила Доктор Говард. – Чрезвычайно важная жизнь. Ольга моргнула пару раз и вдруг искренне рассмеялась. В ее смехе сквозило что-то болезненное. – Вы всерьез думаете, что жизнь одного важнее, чем жизнь миллионов? – горько усмехнулась она. – Ольга, – сказала Доктор Говард с легким упреком, – я врач. Всю жизнь я разбирала по нервам, по клеточкам человеческий мозг, но и то лишь на йоту приблизилась к истинному пониманию природы человеческой жизни, тайны человеческой души. Пока вы мыслите историей, мыслите массами, взираете на мир через самую широкую оптику, я рассматриваю в микроскоп человека. И вижу, что ради его малейшего движения, ради самой банальной мысли, даже ради простого его существования происходят сотни, тысячи незримых процессов. Улыбка ушла с лица Ольги. Она вновь прислонилась к колонне, сунув руки в карманы, и слушала внимательно. Доктор Говард же, чувствуя, как понимается внутри лавина вдохновения, уже едва ли могла сдерживать себя, пусть заниматься бесплодным переубеждением взрослых людей она и не любила. – Безусловно, я признаю справедливость вашей математики, – продолжала она. – Мой первый муж тоже ее очень любил. Но будучи до глубины души врачом, я не могу примириться с такой логикой. Каждый человек – чудо природы. Даже если по-вашему он чудовище. – Мы с подругой готовили убийство генерала, который без суда расстрелял десятки человек, ­– все-таки не выдержала Ольга. – Он тоже – "чудо" для вас? – Да. – А его жертвы? Они "чудесами" не считались? – И они считались, безусловно. Ольга, суть спора не в этом. Я не хочу никому быть судьей. И я желала бы поговорить не о каком-то генерале, а о вас, если можно. – Доктор Говард протянула руку. – Позвольте? Ольга неуверенно взглянула на нее, но протянула руку в ответ. Доктор Говард взяла ее за запястье и привычным еще с Берна движением нащупала пульс. И хотя она делала это уже сотни раз, хотя она слушала сотни сердец, напористое биение проняло ее, точно она слышала его впервые. Да еще и этот ритм. Удары, что накатывали быстро, будто наскоком, как морские волны. Ей показалось, сердце Аллы билось похоже. – Вы и так многим пожертвовали, Ольга, – мягко сказала Доктор Говард, отпуская ее руку. – Довольно. Не жалеете себя, пожалейте хотя бы меня. – Вас? – Да, меня. Вы не представляете, каково мне на вас смотреть, каково сопереживать вашей судьбе. Доктор Говард и сама едва ли представляла, пока слова случайно не сорвались с ее губ. А вслед за ними, точно плотину прорвав, грудь затопили чувства. Терпкая тоска, какой она не чувствовала с той минуты, когда на руках ее в последний раз умер человек, и простой страх потери, который покинул ее в день смерти Томаса. – Вы похожи на Аллу, – сказала она. – Не внешне, но какой-то неуловимой энергией. И я так боюсь, что вы повторите ее судьбу. Даже не представляете, как сильно. – Почему это вас трогает? – спросила Ольга. – В смерти моей матери не было вашей вины. Взгляд ее сделался очень внимательным. Доктор Говард снова почувствовала себя неуютно, но ответила спокойно: – Конечно, нет. Ее судьба – ее выбор, как и ваша – лишь в ваших руках. Но моему сердцу было бы очень хорошо, если бы я сумела отговорить вас от этой жизни. Спасти, пока не поздно. За то время, когда женщины были увлечены друг другом, осенние ветра, точно расторопная театральная труппа, незаметно сменили декорации ­­– разогнали облака, обнажили голубизну неба, рассеяли туман. И когда лучи солнца осветили землю, листья деревьев, еще мокрые после недавнего дождя, засияли на ветвях и на земле россыпью золотых монет. Там же, где желтизну разбавляли оранжевые и красные листья осин и кленов, полыхали яркие костры, за которыми еще мрачнее хмурились темные ели и сосны. А небо… Наверное, она уже начинала страдать деменцией, но Доктор Говард каждую осень заново вспоминала, насколько оно было красивым. Ведь именно теперь, над теплой желтизной лесов, этот голубой цвет раскрывал свою красоту ярче, чем в любое другое время года. – Не утруждайтесь, – сказала вдруг Ольга. – Меня уже не спасти. Доктор Говард отвлеклась от созерцания осенней красоты и взглянула на собеседницу. Ольга смотрела на мелкие голубые волны, что тихо плескались внизу, покачивая в объятьях золотые листья. Лицо женщины, освещенное солнцем, вдруг совершенно преобразилось – засияло от кончика маленького носа до черных жемчужин глаз. – Почему? – Потому что на родине я преступница, которой в лучшем случае светит каторга. – В России – да. Но не здесь. Ольга повернула голову к Доктор Говард, затем отвернула снова и усмехнулась. – Предлагаете мне пойти по вашим стопам? Сбежать от прошлого? – Порой иного выхода нет. Вот скажите… – Доктор Говард оперлась предплечьем на балюстраду, повернувшись всем корпусом к Ольге. – Не будь вашего прошлого, исчезни оно, чем бы вы хотели заняться теперь? Ольга отвернула голову еще чуть сильнее в бок, но Доктор Говард успела заметить, как покраснел краешек ее щеки. Несколько мгновений она думала, а затем пробурчала: – Не знаю. Может быть, поступить в университет? И после этих слов вслед за щекой кожа покраснела до самого уха. Ольга произнесла это так неуверенно, что Доктор Говард даже опешила, ведь привыкла к тому, как она говорила – рублено, жестко. Но еще больше Доктор удивилась, когда до нее дошел смысл слов Ольги. И тут же уже подзабытый коллежский дух пробудился в ней, забурлил с новой молодой силой. Точно осы из потревоженного улья, воспоминания, громкие и яркие, окружили ее, очаровали своим гулом – слишком уже громким для ее лет, но таким притягательным для ее когда-то бывшего юным сердца. – Превосходная мысль! – неожиданно бодро воскликнула Доктор Говард. – Даже если теперь вы не знаете точно, по какому пути могли бы пойти, университет – прекрасное место, чтобы увидеть мир человеческих занятий во всем многообразии. – Бросьте, – отмахнулась Ольга. – Это просто мысли вслух. Я как будто уже слишком стара для университета. – Вы зрелы, милая, – возразила Доктор Говард. – В Берне мне было сложновато переживать перемены и сносить насмешки, но уже здесь, в Анн-Арборе, гораздо легче было освоиться. Ваш возраст идеален для университета, поверьте. Тем более всегда найдутся люди, что оценят вас по достоинству. Я вот в свое время сошлась с Томасом. Ольга, человек, стремящийся к знанию, не пропадет в нашей среде. Ольга повернулась к Доктор Говард, но зато вновь скрестила руки на груди. И лицо ее было так напряжено, точно бедные мышцы пытались сдержать целый вихрь разнообразных чувств. – Даже если вы правы, – продолжила она упрямиться, – на какие средства мне поступать, на какие средства жить? Университет – дорогое удовольствие, не так ли? Вам-то повезло с родителями, а затем и с мужем. – Это верно. Но вам повезло со мной. Ольга вспыхнула. – Вы с ума сошли? – едва ли не прошипела она, хотя черные брови предательски сошлись на переносице растроганным домиком. – Вы что предлагаете… Ольгу так захлестнуло то ли возмущение, то ли смущение, что она едва не задохнулась на полуслове. Щеки ее залились румянцем, и вот в этот самый миг, когда глаза ее широко распахнулись, брови изогнулись и взлетели вверх, а губы, обычно плотно сжатые, чуть приоткрылись, Доктор Говард впервые именно в чертах ее увидела что-то напоминающее Аллу. И тогда сердце ее, и так растревоженное, забилось еще сильнее. Доктор Говард не сдержала порыва и взяла Ольгу за руки. И руки ­– да, они тоже были как у Аллы. Пухлые, мягкие, теплые. – Да, я предлагаю вам помощь, – сказала она осторожно. – Мое состояние не убудет, если я немного вам помогу. – Нет-нет, – пробормотала Ольга. Она чуть отступила назад, но рук не вырвала. – Это слишком. И слишком большое одолжение, и еще… – Она вздохнула, отвела взгляд, ведь глаза ее заблестели. – Простите, но это противоречит моим принципам. – Что именно противоречит? Ольга не сразу сумела сформулировать мысль. – Тратить на себя такие огромные средства, – наконец ответила она. – к тому же мне не известно, откуда они у вас, у вашего мужа, так как я могу… – Можете, – сказала Доктор Говард. – И на себя потратить можете, и, если вам так уж нужно сделать кому-то экивок, то ради Аллы. Она ведь точно хотела бы, чтобы вы были счастливы, верно? Ольга чуть улыбнулась. – Мама своеобразно понимала счастье, – проговорила она, но еле заметный надлом уже стал заметен в ее голосе. Ольга глядела вдаль, и Доктор Говард отпустила ее руки и посмотрела туда же, что бы дать ей немного места, свободы размышлять. Оперевшись обоими предплечьями на балюстраду, она вдохнула с удовольствием влажный после дождя воздух. Рваные невесомые облака все еще неслись по небу, но тяжелые тучи уже отступили к горизонту темными горами, и небо сияло голубизной, точно в последний раз. Доктор Говард неожиданно поняла, что не встретила с Аллой ни одной осени. Как же мало времени они провели вместе. И сколь же многим Алла для нее стала. – Я бросила Аллу, хотя могла погибнуть вместе с ней, что было бы честнее, – призналась Доктор Говард, не сводя взгляда с пестрого горизонта. – И я хочу вернуть ей долг, пусть через вас. Да и знаете, Ольга, дать путь умной женщине – честь для меня. Ольга не ответила, и Доктор Говард дала ей время на размышления. И пока длилось молчание, тихий стук привлек внимание женщины. Она опустила взгляд вниз, увидела что-то темное, что волна била об опору беседки. Доктор Говард присмотрелась. Это было яблоко. – Так странно, – сказала она. – Далеко же оно улетело. Ольга рядом издала тихий вздох. – Наверное, какие-нибудь мальчишки игрались. Или собаки. – Да, наверное. Надо будет сказать Джимми, чтобы прошелся по берегу сачком. Доктор Говард скорее не увидела, а почувствовала на себе очередной недовольный взгляд Ольги, но решила не продолжать этот разговор. Да и яблоко… Она прищурилась. Не то ли самое это было яблоко? – Я подумаю. – Что простите? – Доктор Говард вдруг поняла, что упустила нить разговора, и удивленно взглянула на Ольгу. – Я подумаю над вашим предложением, – повторила она, стыдливо опустив взгляд. – Все это… очень сложно. – Понимаю, – ответила Доктор Говард. – Пойдемте со мной, нужно найти Джимми. И как-то это вышло само собой, но Доктор Говард впервые протянула Ольге локоть. Та же была настолько погружена в свои мысли, что взяла ее под руку, едва осознав это, и покорно пошла за женщиной к дому. Как же переменчива была осень. Хмурое утро перетекло в ясный, пусть и нетеплый день. Хотя ветер все еще задувал за ворот платья, Доктор Говард чувствовала себя гораздо лучше. И неспроста: она ведь впервые за пару месяцев шла под руку с милой женщиной, и впервые за пару лет – с милой женщиной, что не рассказывала ей о подвигах республиканцев. И вот удивительная вещь: Доктор Говард уже не чувствовала страха. И та ночь, когда она увидела Ольгу с револьвером в руках, уже начиналась казаться ей дурным сном или, в крайнем случае, недоразумением. Ольга ведь революционерка – а куда революционерке без оружия? Она могла взять его для защиты, почему нет? Шестое чувство подсказывало, что беспокоиться не стоит. И Доктор Говард мирно шла вперед, глядела на устилавшие землю мокрые листья, золотые и ослепительно-белые, сияющие на солнце, словно монеты богатой казны, и хотя она видела идущую рядом Ольгу лишь краем глаза, от панического желания не выпускать ее из виду и следа не осталось. Ей даже приятно было ощущать чужое прикосновение, приспосабливаться невольно к ширине и ритму шагов, касаться земли не одной ногой, а будто сразу двумя, точно она стала на время забавным четвероногим существом. Да и Ольга, особенно такая, податливая и задумчивая, оказавшаяся вблизи на полголовы ниже Доктор Говард, уже совсем не пугала ее. Скорее напротив, вызывала странное чувство: нечто среднее между желанием расплакаться и поцеловать ее в лоб. – Я понимаю, что перемены могут пугать, – сказала Доктор Говард, ступая осторожно по земле, проминая носками ботинок ее влажную чешую. – Это образ жизни вам привычен, вы лишь его долгое время считали правильным. Но в этом мире нет ничего правильного и неправильного. Вы лишь представьте, что хотите вырваться, к примеру, из столь ненавистного и вам, и вашей матери домашнего рабства. Стали ли бы вы таком случае раздумывать? Ольга дернула плечом. – На это можно посмотреть и иначе, – ответила она. – Что если бы я променяла свою нынешнюю жизнь на домашнее рабство? Что если ваш путь заменить им в примере?  – Риторически вы правы, – усмехнулась Доктор Говард. – Но есть разница ­– к этому пути у вас точно не лежит сердце, ведь так? Да и знаете, мне порой кажется, что женщине в университет легче попасть, чем достойно выйти замуж. – Не придумывайте. – Я совершенно серьезно. Университет – место, где вас будут принимать исключительно за ум и таланты, без всех тех глупых украшательств, которые так любимы мужчинами и свахами. Если вы готовы трудиться на благо прогресса, вас примут с любыми "погрешностями". Пусть вы даже побывали на баррикадах или слюни пускаете в подушку – все это сущие мелочи.   Доктор Говард мелком взглянула на Ольгу с легкой усмешкой и вновь стала глядеть по сторонам. И никогда еще ее сад, медленно увядающий, не казался ей таким живым, как теперь. Сияло солнце, барбарис тянул к нему свои разноцветные щупальца. В прозрачных лучах грелся морщинистый орешник, и яблони игриво поблескивали мелкими капельками прошедшего дождя. Листья, срываемые ветром, опускались на землю, дабы обратиться перегноем и весной породить новую, еще более прекрасную жизнь. Может быть, в этом и была настоящая красота старости? Доктор Говард закрыла глаза, подставляя лицо солнцу, и лишь краешком сознания заметила, что Ольга сжала чуть сильнее ее плечо.