Последняя папироса

За полдня до выстрела После обеда Доктор Говард снова ушла работать к себе в кабинет. Ольга же вернулась в комнату, полежала полчаса за книгой. Затем отложила ее, немного поглазела в потолок, ощупала взглядом узоры стебельков на освещенных солнцем обоях, карту Америки, что исполосована была длинными тенями от иголок и нитей, книжный шкаф, потерявшийся в далеком от окна углу. Затем неспешно поднялась, размяла плечи, шею, глубоко вздохнула. Пошла вдоль стены, скользя по ней небрежным взглядом. Атлантика – добрая знакомая, Виргиния, Кентукки, Миссури, Канзас, Колорадо, Юта, Невада, Калифорния, за ними Тихий океан… Затем островок нежно-зеленых обоев, а вот и шкаф с книгами, Жюль Верн, Карл Май, Марк Твен, Герман Мелвилл, переплет за переплетом, плавные изгибы линий на задней поверхности шкафа и вдруг… Черное отверстие. Отверстие, расположенное в тени между обложками двух книг. Незаметное, как головка гадюки в сочной траве. Ольга сделала чудовищное усилие, чтобы обогнуть отверстие взглядом. Чтобы не упасть по привычке на пол, не вжаться спиной в стену. Не обратиться мгновенно невидимой и неслышимой тенью, а сохранить вальяжную медлительность ничего не подозревающей и совсем не подозрительной особы. Ольга сделала еще пару шагов в одну сторону, в другую, провела рукой по корешкам книг. Одну даже взяла с полки, открыла. Не поняла, что это был за автор, ведь буквы расплывались перед глазами. Так и не разобрав, что за книга у нее в руках, Ольга уперлась в нее взглядом и так отошла к столу, села за него спиною к отверстию в стене. И лишь теперь, когда лицо ее было невидимо для призрачного взгляда, смахнула парой движений век маску лености и одними губами себя выругала. Как же жаль, что ей так и не довелось посидеть в тюрьме – вот уж какое место на всю жизнь научит нутром чувствовать чужой глаз. Подполье тоже учило все делать незаметно, исподтишка. Но само это понятие, "подполье", будто предполагало, что где-то под полом, где-то в темной щели, на надежной квартире, среди верных товарищей есть безопасное место, и там можно выдохнуть, побыть собой. Но здесь его не было. Ольга вздохнула. Она была на территории врага и забыла об этом. Потеряла бдительность, а точнее, и не находила ее никогда. Ольга закрыла глаза, прочувствовала тяжесть лежащего в кармане револьвера. Интересно, видела ли его Елена? Как часто она за ней следила? Что успела узнать? Можно было предположить, что это отверстие ничего не значило, что Елена им не пользовалась. Но неспроста оно выходило в ее кабинет. Да и не могла же она случайно сказать эту фразу про подушку? Дверь ночью была заперта, зайти, посмотреть, как Ольга спит, никто не мог. А значит, Елена следила за ней. Может быть, только ночью. А может, и всегда. Солнце навязчиво светило Ольге в край глаза – вот же любила погода становиться светлой и радостной, когда было совершенно не до любования ею. Женщина поставила локти на стол, уперла кулаки в щеки и, смотря невидящим взглядом в щель между страницами, принялась напряженно думать. Если Елена видела ее с оружием, то точно должна была принять меры. Вряд ли бы она связалась с местными охранительными органами – уж слишком был велик риск выдать многолетнюю конспирацию. Но вот обратиться за помощью к каким-нибудь знакомым или хотя бы к слугам она могла. А значит, времени было в обрез. Волнение заныло в груди скрипучей волынкой. Ноги впились в ладони, Ольга до боли стиснула зубы. Она ведь так ничего и не выяснила наверняка. Да, Елена была болезненно бдительным параноиком. Да, она испытывала вину за свое бегство. Но это не значило ровным счетом ничего. Можно было пойти ва-банк. И нужно было. Подобрать время, когда Джимми и Луизы не будет поблизости, пригрозить Елене и вынудить ее рассказать правду. Но как? В памяти всплыли уже подзабытые за грузом впечатлений утренние разговоры. И полдня не прошло с тех пор, как Ольга сидела в кресле в гостиной и, морщась, расплетала спутанную косу. В это время Луиза, неожиданно бесшумно для ее внушительного сложения, носила в ванную комнату горячую воду, и Ольга, каждый раз, как видела ее в дверном проеме, с восхищением смотрела, как под тонкой тканью блузы проступают сильные мышцы плеч и спины. Распустив до конца волосы, она вышла в коридор, встретила Луизу с очередным чаном воды. Та окинула женщину подозрительным взглядом и чуть ускорилась, когда проходила мимо нее. – Вам хорошо здесь работается? – спросила Ольга по-английски. Луиза, что с шумом выливала воду в ванну, слегка обернулась на ее голос. – Не жалуюсь, – осторожно ответила она. – А есть на что? Луиза потрогала воду, едва коснувшись ее белыми подушечками пальцев. – Нет, – сказала она спокойно, но жестко. Ольга шагнула ближе, встала в дверном проеме, оперевшись плечом на косяк и сложив руки на груди. Взгляд ее свободно блуждал по голландским плиткам, украшавшим стены. Притворившись, что более спорить она не намерена, Ольга недоверчиво поджала губы и приняла вид полного безразличия. Луиза подлила еще немного горячей воды в ванну, снова проверила температуру рукой, потом подлила еще. За это время она бросила пару косых взглядов на Ольгу и, наконец, не выдержала: – Я уже более двадцати лет работаю в этом доме, – проговорила она, вежливо, но с надрывом. Нижняя губа ее, угрожающе пухлая, немного дрожала. – Никто и никогда не относился ко мне так, как Доктор Говард. Даже ее муж, как бы его не уважали, мог выбранить нас, стукнуть тростью, наказать. Но она… – Глаза Луизы заблестели. – Доктор Говард к нам относится… Так хорошо относится, почти как… Луиза запнулась. Ольга ответила за нее: – К белым? Луизу передернуло так, будто ее ударило током. – Дева Мария! – выдохнула она мощно. – Не говорите так. Нет-нет, нельзя так говорить. – Но это правда? – Ольга повела плечом. – Я тоже подметила ее отношение. Оно иное. Как будто Доктор Говард немного не из вашего мира, не находите? – Не нахожу! – упрямо возразила Луиза, подливая еще воды в ванну. Открыто возражать, яростно спорить она, казалось, физически не могла, а оттого все недовольство заворачивала внутрь себя, и оно сгущалось, как грозовая туча. – Доктор просто очень хорошая, почти святая женщина, – продолжала бурчать Луиза. – Вот и все. – Или она просто подкупает вас хорошим отношением. Луизе понадобилось некоторое время, чтобы вычленить смысл слов Ольги из неловкого ее произношения. – Вы хотите сказать, что она из злого умысла добра к нам? – медленно спросила Луиза уже без гнева даже. Лицо ее разгладилось, расширилось от непонимания. – Конечно, нет. Просто, на мой взгляд, гораздо легче получить преданного, способного слугу, если относиться к нему хорошо. Можно и платить меньше, и получать больше. Луиза наконец поняла, к чему вела Ольга, и широко улыбнулась, блеснув белоснежными зубами. – Может, вы и правы, – сказала она, – но я знаю Доктор Говард больше двадцати лет, и ни разу и мысли не допустила, что она может лишь притворяться хорошей. Она просто такая, мисс Филипс. И все. – И это очень выгодно. Скажите, Луиза, вы, должно быть, много работаете? По сути, весь дом несете на своих сильных плечах? – Мне не в тягость, – ответила Луиза, проверяя в очередной раз воду. – Вода хорошая, можете проходить. – Спасибо, – сказала Ольга, неспешно приблизившись к ванне. – И простите меня, бога ради, за то, что доставляю вам лишние хлопоты. Она легонько коснулась плеча Луизы, и та неловко втянула подбородок, спрятав шею в кружевной воротник. – Что вы, – сказала она, отведя в сторону смущенный взгляд. – Это моя работа. – Не скромничайте, – улыбнулась Ольга, пытаясь заглянуть в шоколадные глаза. – Вы целый день, должно быть, в трудах, и так от недели к неделе, от месяца к месяцу. С таким домом и присесть некогда, не то что отдохнуть. – Вовсе нет! – вспыхнула Луиза. – Я часто отдыхаю, очень даже часто. По воскресеньям я хожу в церковь, а вечером по вторникам и четвергам Джимми водит меня посмотреть на танцы! И Доктор Говард всегда нас отпускает! Ольга едва сдержала улыбку. – Это очень хорошо. Но в таком случае, вы, должно быть, очень много работаете днем? – Вовсе нет! – Уверена, что да, ведь вы такая трудолюбивая. Вот что вы будете делать завтра? – Ничего особенного! С утра я пойду к молочнице и даже посижу у нее какое-то время ­– Доктор Говард мне разрешает. Потом буду готовить обед, убирать дом, а как управлюсь, буду греть у печки свою старую спину… – И дрова, наверное, вам тоже надо будет нарубить? – Упаси господи! Этим займется Джимми. Он как раз с утра пойдет на лесопилку. Если проснется, конечно. Вы говорите, плохо нам живется – он у меня спит, как господин, пушкой не разбудишь! Ольга все-таки улыбнулась, и Луиза, увидев перемену на ее лице, вдруг опомнилась. – Простите, ради господа, мисс Филипс, – смущенно проговорила она, опустив глаза в пол. – Я не хотела вам перечить. – Что вы, мы просто разговариваем. Луиза смутилась еще больше. – Я не должна была с вами так говорить, просто… – Вам неприятно, когда кто-то обижает вашу любимую хозяйку, я понимаю. Служанка в согласии склонила голову, спросила у Ольги, нужно ли ей помочь с водными процедурами, после чего получила отказ и поспешила ретироваться из ванной. Лицо ее выражало сознание выполненного долга, как будто она только что выдержала пытки врага. Ольга с легким сочувствием посмотрела ей вслед, расстегивая пуговицы на платье. Она узнала даже больше, чем хотела. Из Ольги вышел бы прекрасный жандарм, не хуже того самого Потоцкого. Много времени на мытье она тратить не стала, хотя и вспомнить не могла, когда видела последний раз хорошую ванну. Одевшись и высушив полотенцем волосы, она прошла через гостиную, нашла на полке книгу Елены, а точнее Эммы Говард, и решила уже занять свой пост на веранде. Но когда вошла туда, очень удачно встретила там Джимми. Тот, приоткрыв дверь, курил самодельную сигарету и выдыхал сизый дым в такой же темный и серый день. – Можно составить компанию? – спросила Ольга. Джимми вздрогнул от звука ее голоса и испуганно обернулся. По его озадаченному виду Ольга поняла, что, вероятно, напутала порядок слов в английской фразе. Но когда Джимми увидел, что она достала портсигар, он и сам все понял и учтиво уступил Ольге место рядом с собой. – Ну и погодка, – сказала она, наблюдая за тем, как дождевые капли разбиваются о крыльцо. Джимми непринужденно подернул плечами. – А мне нравится! – простецки сказал он. – После дождя запах, прям как дома. – А откуда вы родом? – Из Алабамы. Это далеко, на юге. На юге… Ольгу так и подмывало задать не самый приличный вопрос, но она прикусила язык. Джимми же широко зевнул и немного потянул вперед узкие плечи. – Вы не выспались? – спросила Ольга. ­– Должно быть, работаете тут не меньше, чем при конфедератах? Джимми вновь посмотрел на нее с недоумением. Ольга выдохнула облачко дыма и пояснила: – Ну во времена, когда вы еще… не были свободны. – А! – воскликнул Джимми и вновь улыбнулся, отчего забавный нос его расползся в стороны и стал еще больше, точно раскрывшая капюшон медуза. – Я был с ноготок в те времена и ничегошеньки не помню. Но Лу рассказывала, как мама обливалась потом на хлопковых полях. Нет, все-таки у нас живется куда лучше. Как-то раз я ездил в Детройт с мистером Говардом, и там было очень плохо. Куда не ступи, вовсюда нельзя черным. Один раз меня даже побили, когда я не уступил дорогу белому господину в тесном переулке. А здесь… ­ Джимми любовно окинул взглядом сумрачную округу. – Здесь тихо и никто никому не мешает, никто никого не обижает. Разве что миссис Лесли порой назовет меня неуклюжим дылдой и стукнет тростью, но она не со зла. Джимми потер рукой затылок, и только теперь Ольга заметила на нем солидную выступающую шишку. Судя по тому, что цвет ее никак не отличался от обычного оттенка кожи, это уже было хронически больное место. В груди Ольги тут же поднялась волна возмущения, но Джимми его шишка, казалось, ничуть не удручала. Его больше волновал окурок сигареты, что был уже меньше его ногтя. – Хотите, поделюсь? – спросила Ольга, протягивая ему портсигар. Джимми взглянул на него так дико, точно она предлагала ему слиток чистого серебра. – Не робейте, я серьезно. – Спасибо, но… это же ваши, как я могу… – Не волнуйтесь, они совершенно обычные. Все, кроме одной. Ольга на всякий случай придержала пальцем шершавую папиросу с ядом и еще решительнее протянула портсигар Джимми. Тот с опаской взял одну из безобидных папирос, глядя на Ольгу глазами щенка, что украдкой пытался стянуть со стола кусок колбасы. Когда Джимми закуривал, казалось, он ожидал, что с ним случится какая-то чудесная метаморфоза, и явно испытал одновременно и облегчение, и разочарование, когда ничего не произошло. – Дым будто бы мягче, – неуверенно сказал он, точно не самый опытный критик. Ольга улыбнулась. – Вряд ли. Горечь мне по душе, да и привычки я имею скромные. – О да, Лу это сбивает с толку, – усмехнулся Джимми. – Она совершенно не понимает, как за вами ухаживать. – А это и не нужно, я неприхотливый человек. Ольга с удовлетворением заметила, что Джимми заметно расслабился, оперся непринужденно на дверной косяк и стал свободнее править рукой с сигаретой. Все-таки и на другом континенте обычная человеческая простота работала лучше любых хитростей. – Тогда я скажу Лу, чтобы не переживала, – отозвался Джимми. – А то она даже не хотела идти со мной на танцы сегодня, боялась оставить вас одну. – Вот как? – Ольга нахмурилась. Выходит, Луиза была не так проста. – Меня это печалит. Обязательно уговорите ее пойти, мне не настолько необходима ее помощь. Луиза такая серьезная – веселье ей явно не повредит. – Это точно! Она кажется строгой, но жить не может без музыки. Все время шикает на меня, когда я играю, но на самом деле любит послушать. Главное, играть не в доме. – Вы играете музыку? – Да, немножко. Джимми достал из кармана широких штанов, что парусом раздувались вокруг его узких бедер, губную гармошку. Ольга просияла. – Сыграете мне что-нибудь? Джимми вновь посмотрел на нее удивленно, но теперь уже с затаенным лукавством. – Это черная музыка, белые дамы обычно… – Бросьте, я же сама попросила! Джимми тут же сдался ее просьбе. Он потушил папиросу, сунул в карман окурок, после чего поднес гармошку к губам, сжав ее в темных ладонях, как жемчужину в раковине. Ольга присела в кресло, чтобы дать ему больше места. Джимми сделал свободный шаг в сторону, изогнулся, отдавая воздух в ладони, и заиграл. Грудь его быстро вздымалась и опускалась, щеки сдувались и надувались, тело покачивалось из стороны в сторону, поддаваясь ритму. В первое мгновение Ольге показалось, что уши ее начали резать пилой – звук, грубый и резкий, больше походил на пронзительный паровозный гудок, чем на музыку. Но стоило ей услышать ритм, как течение музыки подхватило ее, точно волна, и прокатило по витиеватым изгибам. Джимми играл простую мелодию, бодрую, немного вызывающую, иногда плавную, иногда зигзагообразную, и эти виражи ее в купе с воем гармошки проникали куда-то в самую глубь сердца. И еще завораживало то, как Джимми играл, то, как он пританцовывал, закрыв глаза, точно был в трансе, как сжимал гармошку в руках, точно крохотную птичку. Он ни слова не сказал, что это была за музыка. Но тут Ольга и без слов поняла, что в ней сквозила тоска по родине. Родине, давно потерянной в веках. – Джимми! Окрик Луизы прервал музыку. Джимми втянул голову в плечи и спрятал гармошку за спину. – Сколько раз я говорила, не играть в доме! – прошипела Луиза, ворвавшись на веранду. – Доктор Говард не нравится твоя черная… Луиза осеклась, заметив Ольгу, и та воспользовалась ее замешательством. – Не ругайте Джимми, я его попросила. Мне просто было очень интересно послушать вашу музыку. Луиза, кажется, была немного польщена. Когда она взглянула на брата, в глазах ее засветилось что-то, напоминающее гордость, и Джимми смущенно пожал плечами. Ольга тут же почувствовала себя лучше. Ну вот хоть крошечная, но уже была польза в ее поездке. – Всего лишь блюз, ничего интересного, – пробормотала Луиза. И прежде чем Ольга, что услышала новое для себя слово, успела у нее что-то спросить, она резко сказала Джимми: ­– Играть будешь вечером, а теперь иди наведи порядок на переднем крыльце, там все залило водой. Живо! – А ты пойдешь со мной вечером на танцы? – спросил Джимми, будучи одной ногой уже в доме. – Мисс Филиппова сказала, что мы ей не понадобимся! – Это мне решать и Доктор Говард! Бегом! Джимми испуганно скрылся в доме, Луиза, глядя ему вслед, неодобрительно покачала головой. – А я могу пойти с вами на танцы? Луиза посмотрела на Ольгу так, будто она выразила намеренье выстрелить себе в голову. Она открыла рот, но так и не нашлась с ответом. – Я понимаю, что буду там белой вороной, во всех смыслах, – усмехнулась Ольга, – но мне и правда очень интересно. – Лучше не надо, – наконец отошла от изумления Луиза. – Это может быть небезопасно для вас. Да и Доктор Говард не одобрит. – Наверное, вы правы, – ответила Ольга. Она открыла перед собой книгу и притворилась, будто та поглотила ее внимание. – Но вы обязательно сходите – мне будет жутко неловко, если из-за меня вы пропустите веселье. И очень неудобно, если этим вечером Луиза окажется дома. Ольге стало спокойнее, и даже навязчивое солнце уже не раздражало ее так сильно. Да, она сглупила в самом начале, и днем с ней творилось что-то странное, но зато утром она отыграла все превосходно. Луиза, думая, что гостья пытается настроить ее против хозяйки, в намерении ее защитить выложила много любопытного из жизни дома. Например, что вечер сегодняшнего дня был превосходным временем, чтобы начать действовать. Вот только… Ольга сидела за ужином и пыталась притвориться, что аппетит не оставил ее. Ковыряя вилкой румяную индейку, пахнувшую медом, она поглядывала то на Луизу, разливающую пунш по стаканам, то на Елену. Та сегодня успела покончить с делами в срок, и теперь мирно орудовала ножом и вилкой. К вечеру она, не рассчитывая уже на ночные прогулки, переоделась в домашнее – в шелковый халат с желтыми розами, тапочки и белый шейный платок, – и в этом образе производила очень легкое и приятное впечатление. Теперь, когда утренняя заторможенность ее оставила, Елена была в хорошем расположении духа и еще бодрее завела прежний разговор. Необычно восторженным тоном она рассказывала Ольге об университетах, где преподавала, об упрямых и хороших ректорах, о "Лиге плюща", о том, где проще было найти место женщине, и какие науки ныне востребованы более всех прочих. Ольга слушала ее вполуха и едва разбирала смысл слов, но внимательно наблюдала за самой женщиной. Та была оживлена, точно решала судьбу собственной дочери, а не незнакомки, с которой встретилась пару дней назад, и при одной мысли об этом, сердце Ольги, обычно каменное, сходило с ума. Днем она пыталась играть отстраненно, но не сумела. Да и верно говорила Зельда: чтобы тебе поверили, ролью нужно было жить. Ольга так и сделала, изо всех пыталась поверить, что она и правда готова бросить свое дело, товарищей, живых и мертвых, русский народ и остаться на всю жизнь в Новом Свете. И Ольга справилась. Вот только вынырнуть потом из этой роли было сродни тому, чтобы выйти из горячей бани на мороз. И конечно, то был родной мороз, русский мороз, целительный для самоотверженной души! Но как же хорошо было там, в тепле… И тут в голову Ольги нежданно постучались воспоминания, как в детстве няня мыла ей голову в бане в тазу с горяченной водой, и как потом она заплетала ей косы очень туго, так, чтобы Татьяна Николаевна ни одного торчащего волоска не сумела найти. Там не просто тепло было, там было горячо, душно до ужаса. Так может и здесь, в Новом Свете, будет также? Ольга вновь прислушалась к голосу Елены. Та, принимая у Луизы стакан с пуншем, рассказывала, как проводила свою первую лекцию в Чикаго, как волновалась, как ухмылялись преподавателю-женщине студенты, и как все они к концу занятия слушали ее, разинув рты, и толкались вокруг макета мозга, чуть ли не на плечи друг другу залезая, лишь бы рассмотреть каждое движение скальпеля. Елена смотрела в сторону, взор ее был мечтателен, светел, глаза блестели ярче, чем блик на бокале, который она крутила в руке, на щеках играл румянец. В это миг она казалась идеалом женщины – живой, мудрой, зрелой, уверенной в себе, в своем призвании и довольной жизнью. Она сама себе была счастьем. Но, тем не менее, эта женщина, что могла отмахнуться от чужой беды, что давно уже примирилась с совестью, небезразлична была к судьбе дочери старой подруги. И к самой матери Ольги тоже. И даже если она была предательницей, вот так просто прервать ее жизнь… Ольга сделала нервный глоток, скрыв бокалом искривившуюся линию губ. Об этом она подумает позже. А пока ее мучают сомнения, этим можно и нужно воспользоваться. Притворившись, что ей нужно в уборную, Ольга проследила из прихожей, что Луиза, отслужившая ужин, ушла вместе с Джимми в темный осенний вечер на танцы. Одеты они были довольно празднично – на Луизе было платье в горошек, серьги-кольца, на Джимми – цветной галстук и зеленая кепка. Это еще раз убедило Ольгу, что вернутся они нескоро. Потоптавшись для надежности в коридоре еще минут пять, Ольга вошла в гостиную. Елена сидела лицом камину и спиной к двери. Ольга не преминула этим воспользоваться и бесшумно заперла за собой дверь, после чего как ни в чем не бывало села у камина. Джимми разжёг его всего полчаса назад, и огонь еще не успел разгореться, но его робкий жар уже теперь приятно согрел колени. Большего и не надо было. Ночь после дождя обещала быть теплой. – Вы молчаливы сегодня вечером, – заметила Елена. – Я не утомила вас разговорами? Ольга легонько покачала головой, но ничего не ответила. Голда так часто делала, когда была раздражена настолько сильно, что не желала и словом почтить провинившегося. Елена намек в ее молчании, разумеется, заметила. – Что-то не так? – спросила она, выглянув на Ольгу мягко поверх очков. – О чем вы задумались? – О вашем предложении, – ответила Ольга. Посмотрела на руки Елены, что нежились среди складок шали, ощутила тяжесть слов, что готовы были сорваться с языка. – Я не могу его принять. Брови Елены печально изогнулись, но удивленной она не выглядела. – Да, вы уже говорили о долге и… – Я сказала не все. Ольга держала лицо. По крайне мере, ей так казалось. Но внутри ей хотелось себя придушить. Она клялась никому лишнему не рассказывать об этом до поры, пока она не искупит своего малодушия. Но теперь… Это ведь было ради мамы. И ради ее товарищей. И ради справедливости. Она должна была понять. Зельда не осудила бы ее. Ногти впились в ладони. В спину точно просунули штырь. Она должна была рассказать. Время уходило. Елена протянула руку и коснулась ее плеча. От тепла ее ладони стало еще паршивее, но Ольга пересилила себя, сглотнула, ободрав горло, и сказала: – Я не должна быть здесь. Я не должна жить. Я должна была умереть в седьмом году. – Но почему, Ольга? – Потому что в тот день я должна была стрелять первой. Не моя подруга. Я. Ольга в детстве переболела "свинкой" и теперь вдруг вспомнила давно забытое ощущение. Она ощутила жар, что перекрыл горло, давящую тесноту и едва не задохнулась. Перед глазами ее встало зимнее утро. Как она продирала гребень сквозь спутавшиеся волосы, и как Зельда спрашивала из-за спины:  – Точно ты, Ёжик? Уверена? И Ольга была уверена. – Товарищи поручили дело мне. Уверена. Зажав в зубах расческу, она принялась крутить пучок на затылке, и вместе с тем пыталась как могла внятно договорить: – У тебя больше связей. Мной пожертвовать выгоднее. Зельда подошла сзади и вытащила гребень у Ольги изо рта. За волосами та не разглядела лица подруги, но и по голосу все поняла. – Ты права. Это было не твердое "ты права". Это было "ты права, потому что мне слишком больно, чтобы спорить". – Ты быстро сколотишь новый отряд, я уверена, – тихо сказала Ольга. – Разумеется, Ёжик, – безжизненно отозвалась Зельда. – Разумеется… Она переживала. Зельда, железная Зельда, переживала. Но Ольга в роковой миг о ней даже не подумала. По дороге на вокзал она грубо, внутрь себя, шутила, что, вероятно, промажет, Зельде все-таки придется стрелять, пусть и второй, и тогда их повесят вместе. Но она даже косо выстрелить не сумела. В ее муфте был спрятан револьвер, палец уже лежал на курке. Но когда она увидела раскосые блестящие глазки, по-восточному хитрую улыбку под жидкими усами… Когда она увидела, как холеные генеральские руки поднимают в воздух маленькую девочку, такую же косоглазенькую, смеющуюся звонко, точно ручеек, она застыла изваянием. У нее еще было время, драгоценные мгновения. Но тут жена генерала, что стояла рядом и держала за руки еще двоих малышей, случайно встретилась с Ольгой взглядом. И в этот миг, когда умная женщина все поняла, она обязана была решиться… И Ольга не сумела. Зато решилась Зельда. Как же долго она заталкивала вглубь души этот стыд, и как же широко он распахнул черную пасть теперь. Ольга почувствовала, что дрожит. Штырь в спине переломился, она согнулась и закрыла лицо руками. Уже пять лет прошло с того дня, а она все еще видела ее. Видела Зельду, невероятно живую и сильную в один из последних дней ее жизни. Видела ее последнюю улыбку, брошенную Ольге украдкой, когда солдаты поднимали ее, избитую, на ноги. Видела струйку крови, что побежала изо рта, красные капли, рассыпанные по снегу. Видела растрепанные кудри, в чаще которых горели огоньки глаз… Ольга почувствовала, как ее окутало облако, но не сразу поняла, что это была Елена. В кармане лежал револьвер, подпускать врага близко было опасно, но Ольга не могла сопротивляться. Она сама отняла руки от лица, подвинулась, уступая Елене половину кресла, и прижалась к ней, когда та села рядом. От Елены пахло духами, но не резко, как от бабушки Томы, а ненавязчиво, шаль ее нежно щекотала плечи и шею, а тепло проникало до самого сердца. – Вы не виноваты, – сказала она. – У всех бывают минуты слабости. – Я убила ее, – возразила Ольга. – Я не сумела убить палача, но убила подругу. – Вы думали об этом в тот миг? Вы сознательно это сделали? – Нет, но… – Вот именно. Это не ваша вина, Ольга. Человекоубийство противно разуму. В голове Ольги вдруг возникла картина. Маленькая девочка, подающая в снег из ослабевших рук отца. До смерти напуганная жена, что хочет одновременно и броситься к мужу, и защитить детей, и спрятаться от подкравшейся к ее семье смерти. И статный генерал, что сползает на землю, цепляясь за окруживших его солдат, зажимая рукой смертельную рану, и шепчет… Что? Проклятья? Молитвы? Ольга не знала. Она не видела ничего из этого. Она смотрела лишь на Зельду. На жертву товарищеского малодушия. Но теперь… Ольга нахмурилась. Ей приходилось убивать, точно приходилось. Но на баррикадах, в честном бою. А вот в качестве террористки – нет. Пока. – Я согласна, – ответила Ольга. – Но я все равно не смогу так просто забыть ее смерть. Она отдала свою жизнь за мою. Теперь моя жизнь принадлежит и ей тоже, и я должна прожить ее так, чтоб обе мы упокоились с миром. Огонь трещал в камине, тикали часы. Елена молчала. Только гладила плечо Ольги, но ничего не говорила. Наконец Ольга решилась поднять взгляд. Очки повисли на груди, Елена смотрела в огонь, тот отражался в ее глазах. Сжав плечо Ольги, она сказала тихо: – Я понимаю ваши чувства. Когда-то и мне так казалось. И тут сквозь волну стыда к горлу подкатило ликование. Ольга едва не расплакалась. Хотя бы все это было не зря! Хотя бы не зря… – После побега и я винила себя, – продолжила Елена, – И мне тоже казалось, что раз товарищи погибли, а я нет, то теперь я уже никогда не смогу жить и радоваться жизни, мечтать о большем, ведь они лежат в могилах. – И тут голос Елены сделался жестким. – Но я сумела это перебороть. Сумела задавить голос, что внушал мне, будто моя жизнь сама по себе ничтожна. – Но разве это не так? Разве не обязывает нас чужая жертва… – Нет и еще раз нет, – твердо сказала Елена. Но Ольга взглянула нее испуганно, и женщина чуть смягчилась, погладила ее по плечу. – Конечно, вы можете гордиться своей матерью, своей подругой. Но их жертвы – это их выбор. Вы не обязаны идти тем же путем. Я не знала вашей подруги, Ольга, но я знала Аллу. Она любила вас, обожала. И она была бы только рада узнать, что ее Оляша смогла переступить через темные годы жизни и обрести настоящее счастье. Оляша… Ольга почувствовала, что ком вновь встал в горле. Ведь Ольга всегда знала, чего хотела. Но чего хотела Оляша… Как же давно Ольга прислушивалась к тонкому голоску ребенка, заплутавшего в темном лесу ее сердца. – Порой нужно просто забыть, – тихо сказала Елена. – Представить, что ты стоишь на огромном корабле и смотришь на удаляющийся берег… Ольга закрыла глаза и представила себя вновь на палубе "Лузитании". Вспомнила товарищей из Лондона, затерявшихся в толпе провожающих, вспомнила Голду, что махала ей платком на Парижском вокзале, вспомнила крепость на далеком острове, у подножия которой покоилась Зельда. Вспомнила портрет мамы, что все еще висел, должно быть, в старом доме, теперь уже бог знает кому принадлежавшем. – …и осознать, что ты уже ничего не можешь изменить. Что жизнь плывет дальше, и что теперь океаны лет отделяют тебя от прошлого. От вины за то, как все обернулось. Тихий медленный голос убаюкал ее. Ольга едва не задремала и встрепенулась лишь тогда, когда щека ее коснулась плеча Елены. Та посмотрела на женщину ласково, слегка улыбнулась. Ольга улыбнулась в ответ. Улыбнулась, и улыбка эта камнем застыла на ее лице. – Так за что вы себя вините, Елена Михайловна? – спросила Ольга. Она вцепилась взглядом в края бездны глаз и не отпустила, пока не увидела в них мелькнувшего сомнения. Пока не увидела растерянности. Пока не убедилась, что лишь по одной оговорке, проскользнувшей в миг слабости, верно все поняла. – За побег. За то, что оставила товарищей, – медленно ответила Елена. – Я уже говорила. – Да, но не так. Елена чуть отодвинулась, во взгляде ее мелькнуло опасение. Ольга не останавливала ее, но следила за каждым движением. Она должна была узнать все. Именно теперь. – Прошу вас, я открыла вам сердце, – сказала Ольга жестко, уязвленно. – Так откройте и вы мне свое. Я же вижу, вы не договариваете. Вижу, вы понимаете меня лучше, чем хотите показать! Ольга схватила Елену за руки. Та вздрогнула, а затем застыла, точно змея. Она боялась. Но вины ли своей? Или просто женщины, что могла убить ее из-за собственных фантазий? А если все, что говорила Елена, правда? Что если не было ничего сокрытого ею? Так неужели выходило, что она, Ольга, еще хуже этой женщины? Что она сама предательница? Предательница, что еще и невинную хочет казнить за свой грех? – Прошу вас! – взмолилась Ольга, не понимая уже сама, играет или нет.  – Скажите мне, что вы понимаете. Расскажите мне всю правду! Иначе моя совесть не выдержит. Иначе я в жизни не поверю, что сумею исцелиться, как вы! Она сжала руки Елены еще крепче, посмотрела ей в глаза. Ольга дрожала. Елену тоже начинало трясти. Она выглядела испуганной, потерянной, но в глазах ее было столько сочувствия, что его ведрами можно было черпать. Часы начали отбивать десять. Ольга не знала, когда Луиза и Джимми вернутся. Она смотрела в эти глаза, пыталась заглянуть как можно глубже, дотянуться до правды, но не провалиться. Она пыталась, но так и не могла ничего понять. И Ольга уже едва не разрыдалась от бессилия, как вдруг… Как вдруг Елена разомкнула губы, сомкнула. А когда разомкнула вновь, в воздухе повисли слова, что показались Ольге обманчивым эхом. – Да. Я рассказала не все. Рука соскользнула вниз сама собой и потянулась к карману. Ольга тут же сжалась, точно пружина, и вмиг поняла, что делать. Выстрелить. Немедленно. Ведь Елене, кроме предательства, скрывать было нечего. Намереваясь выхватить револьвер, Ольга вскочила на ноги, бросила на Елену последний взгляд. Та, белая от пушистых седых волос, до мягкой шали, напоминала цветок хлопка. Ольга представила, как от выстрела цветок этот разлетится пушинками во все стороны, и как душа самой Ольги освободится, и воспарит вместе с ними к солнцу. Ольга потянулась к карману. Зрачки Елены сузились, она порывисто вздохнула, хотела что-то сказать, но не сумела. Хотела подняться, но вдруг… замерла. А за ней замерла и Ольга. Позабыв о смерти, что уже держала обеих женщин за руки, они повернули головы. С улицы раздался шум. Шум автомобиля.