Последняя папироса

За четыре часа до выстрела Ольга проснулась от озноба и тупой боли в плече. С трудом открыла глаза, но не увидела ничего, кроме темноты. Попыталась повернуться на бок и тут же зажмурилась от рези. Пощупала рукой больное место: на плечо была наложена повязка. Что же… Ольга тяжело выдохнула. Вокзал! Егор! Товарищи! Та кудрявая фельдшерица! Революция черт бы ее побрал! В городе шли бои, а она лежала тут! Знать бы еще, как долго? Ольга задумала встать, но не сумела. Тело не слушалось, плечо точно пилой резали. Она тихо выругалась в темноту. Несколько минут лежала молча, отчаянно старалась соображать. Пока вдруг не расслышала в коридоре шорох шагов. Ольга закрыла глаза. Раздался тихий скрип двери, и даже сквозь опущенные веки Ольга почувствовала свет. Очень осторожно она приоткрыла глаза, а затем повернула голову. Взору ее предстала тесная комнатушка с маленьким оконцем. И крохотная темная фигурка с подсвечником в руках, что стояла к Ольге спиной. Когда глаза привыкли к свету, Ольга поняла, что это был старик – совсем маленький и дряхлый. Лица его она не видела, но зато разглядела длинные седые пейсы, что спускались от висков к плечам. Отодвинув занавеску, старик выглянул на улицу, помешкал немного, а затем поставил на окно подсвечник. На нем уже горело несколько свечей, и он зажег последнюю, после чего с благоговейным видом отошел в сторону. Очень долго старик смотрел, как зимний сквозняк трепал неугасаемое пламя, а Ольга наблюдала за ним. В голове не было ни одной умной мысли. Ольга даже не поняла, сколько прошло времени, когда за дверью раздался скорый топот. Она напряглась, но старик, казалось, даже не услышал этого звука и продолжал наблюдать за дрожью пламени, пока новый человек не ворвался в комнату. – Зайде! – раздался возмущенный окрик. Старик ничуть не пошевелился. Женщина, что вошла в комнату, постучала его по плечу, и лишь теперь он отмер, обернулся и удивленно захлопал глазами. Незнакомка принялась что-то втолковывать ему на другом языке – идише, как не сложно было догадаться. Ольга невольно удивилась тому, как именно она говорила: очень громко, очень активно двигая губами и сопровождая свои слова странными жестами. Окончив свой монолог, она с тяжелым вздохом убрала подсвечник с окна и задернула занавеску. Старичок посеменил за ней, рассерженно хрипя и протягивая вперед руки, но остановить ее не решился. В ту минуту, когда женщина ставила подсвечник на стол, свет озарил ее лицо, и Ольга узнала в ней ту самую кудрявую фельдшерицу, что с бранными словами и нечеловеческой силой утащила ее раненную с вокзала. – Это вы, – тихо сказала Ольга. Женщина обернулась. Старик проследил за ее взглядом и тоже посмотрел на Ольгу. Той же было не до знакомств. – Что с вокзалом? Что с товарищами? Что происходит в городе? – Да тише ты, – сказала женщина. – Ростов отбит властями. – Что?! – Ольга ушам не могла поверить. – Когда?! – За ту неделю, которую ты провалялась без сознания. Неделя! Ольга пораженно выдохнула. Вот же угораздило ее в решающий час попасть под пулю! Она попыталась встать, но резь в плече снова пригвоздила ее к кровати. Фельдшерица скинула с плеч пальто, что-то сказала старику, и тот, шаркая ботинками, вышел из комнаты. Сама же женщина села рядом с Ольгой и сказала: – Лежи, вояка. Тебе повезло вовремя слечь – многих, кто был в те дни на вокзале, уже расстреляли. Генерала прислали из столицы, он ни с кем не церемонился. Ольга почувствовала, как в горле встал ком. – А тебе повезло, – повторила фельдшерица. – Ползаем теперь в темноте да тумане. Тут нюх нужен. Помолчав немного, она спросила: – Как себя чувствуешь? – Сносно, – буркнула Ольга. – Рана болит только, да холодно. – Как сможешь подняться, ляжешь на печь. Мы с Зайде тебя туда не затащили бы, уж прости. – Да чего там. И так спасибо, я тебе жизнью обязана. – Брось. Это мой долг. Фельдшерица помогла Ольге приподняться немного на подушках. Тем временем в комнату вернулся старик. Он протянул Ольге деревянную миску с масляными оладьями, от которых поднимался к потолку пар. – Спасибо, – смущенно сказала Ольга, а затем, припомнив, как обращалась к старику женщина, добавила: – Зайде. Старик ее даже не услышал и мирно пошаркал из комнаты прочь, а вот фельдшерица усмехнулась. – "Зайде" – "дедушка" на идише, – пояснила она. – Да и не старайся с ним болтать, он глухонемой. – А, – только и ответила Ольга. – И вы одни живете? – Да. Но скоро я уйду, понятное дело. – И как он будет без тебя? – Не знаю. – Серые глаза блеснули. – Если не будет глупостями заниматься – протянет сколько-нибудь. А то вздумал ханукию на окно выставить… Еще бы на двери написал "здесь живет старый жид" на радость погромщикам. Несмотря на ужас всего ею сказанного, Ольга едва подавила смешок и откусила оладушек. Тот оказался картофельным. – Вкусные драники, – сказала она. Фельдшерица посмотрела на нее, как на идиотку. – Это латкес, – недовольно вздохнула она. – Да впрочем, какая разница… Пока Ольга ела, стараясь не тревожить больное плечо, фельдшерица задумчиво смотрела на горящие свечи. Ольгу так и подмывало спросить что-то еще о положении дел в городе, но она подозревала, что если бы еще была какая надежда, спасительница ее и сама бы все рассказала. Для революции, по всей видимости, наступал темный час, и сердце от этой мысли тяжелело. Осознание, что многие ее товарищи уже теперь, вероятно, были мертвы, еще не до конца дошло до отвыкшего от работы разума. – Нынче, наверное, Рождество… – вдруг поняла Ольга. Она произнесла эту мысль вслух без всякой цели, лишь хотела отвлечься. Чувствовала, что слезы все-таки подкатывают к глазам. ­– А у вас какой-то свой праздник? Фельдшерица взглянула на нее, чуть наклонив голову. Завитки волос, выбившиеся из косы, подпрыгнули вслед за движением ее головы. – Я атеистка, не иудейка, – зачем-то пояснила она. – Но да, на этой неделе Ханука. Ольга непонимающе склонила голову, фельдшерица тяжело вздохнула. – Не заставляй пересказывать тебе Талмуд. – А мы куда-то спешим? Уж вдвоем мы революцию не спасем. Фельдшерица нахмурилась. Хотела что-то возразить, но передумала, а затем задумчиво посмотрела на окно, за которым медленно падал снег, а после – на подсвечник. – Это было давно, когда был спасен Иерусалимский храм, – заговорила она. По коже Ольги пробежали мурашки. Низкий голос женщины звучал будто бы откуда-то издалека, из древних времен. – Людям не найти было довольно масла, чтобы вновь осветить святыню свечами. Удалось раздобыть всего лишь один кувшин, которого хватило бы не более чем на день. Но тогда свершилось чудо: свечи горели целых восемь дней, ровно столько, сколько нужно было, дабы приготовить еще масла. Случилось чудо Хануки. В честь него она отмечается восемь дней. И в честь него же мы зажигаем восемь свечей. Фельдшерица замолчала. Повисла тяжелая тишина. Ольга посмотрела на свечи. – Но их девять, – сказала она.  Фельдшерица бросила на Ольгу убийственный взгляд. Та присмирела. – Я не люблю традиции, – сказала фельдшерица после недолгого молчания. – Ненавижу закостенелость нашего образа жизни, равнодушна к нашей вере. Но Ханука… – Взгляд ее потеплел. – Я люблю Хануку. Это особенный праздник. Праздник надежды. Веры в то, что и малыми силами можно нести свет и спасение. Она повернулась, посмотрела Ольге в глаза, и та почувствовала, как по коже пробежала дрожь. Фельдшерица это заметила и подняла повыше съехавший край одеяла, подоткнув его под плечи Ольги. – А ты в это веришь? – спросила она проникновенным шепотом. – Веришь, что еще можно победить? – Да, – ответила фельдшерица. – Мы должны сражаться. Пока каждого не повесят, о поражении говорить рано. Она поднялась, вытащила из-под кровати сумку и принялась что-то искать в ней. – Надеюсь, латкес привел тебя в чувство. Нужно хоть одного бойца революции снова поставить на ноги. Я хочу посмотреть рану и сменить повязку. С антисептиками беда, но хоть спирт есть – если повезет, заражение крови обойдет тебя стороной. Рискнем? – А можно иначе? – отозвалась Ольга. – Как тебя хоть зовут? – Зельда. – Я Ольга. – Дурацкое имя, буржуйское, – и бровью не шевельнув, ответила Зельда. – Надо будет кличку придумать. И она придумала. Придумала спустя два дня, когда Ольга вся запылала и едва не испустила дух. Везение изменило ей, заражение крови все же пошло. Ольга всю ночь горела на руках Зельды, отпихивала компрессы и лекарства, поверженная жаром и слабостью. И только когда ледяные ладони подруги касались ее лба и волос, успокаивалась. В такие минуты Зельда устало шептала: – Вот так-то. А то фырчишь, как еж. Иголки выставишь – помрешь. Ольга едва могла это вспомнить, но Зельда сидела с ней тогда до зари. И у нее было много времени, чтобы наедине развить свою шутку. Глазки-бусинки, круглое тело с короткими ножками и ручками, жесткие волосы – Ольга была вылитым Ёжиком. Потом Зельда даже находила это милым и очень полезным для конспирации, а Ольга все понять не могла, это любовь застилает острый взор подруги, или в ее несуразности и правда есть очарование. К прозвищу она быстро привыкла: ну Ёжик и Ёжик, снисходительно немного, да пусть будет. Но однажды, когда одной из темных августовских ночей 1906 года они с соратниками по отряду заряжали мины на конспиративной квартире и Зельда обратилась к Ольге, чтобы та передала ей заряд, один из товарищей, вихрастый парень по имени Сеня, переспросил: – Ёжик? Не знал, что у тебя есть еще одна кличка. В отряде Ольгу звали Настей или Сашей. – Эта только для Зельды, – пояснила она. – И почему Ёжик? – не унимался Сеня. За разговорами он просыпал порох, и теперь ползал под столом, сгребая его в кучку. Зельда смотрела на него, качая головой. Ольга ожидала, что она отшутится. Но подруга сказала совершенно серьезно: – У нее есть чутье. Хоть во тьме, хоть в тумане – не пропадет. Под утро Ольга очень плохо соображала и не сразу успела ответить. А когда наконец нашла в себе силы удивиться, Зельда уже ругала Сеню за то, что из-за него, недотепы, весь их дом мог взлететь на воздух от малейшей искры. Днем же весь отряд кроме часового отсыпался, и только поздно вечером, когда Ольга и Зельда залегли за ближайшим холмом караулить военный поезд, чтобы подать сигнал взрывателям, Ольга, вглядываясь в темноту, окутавшую железную дорогу, прошептала Зельде: – Ни черта я не вижу. Плохой из меня ёж. – А видеть ты и не должна. – Зельда нажала Ольге на кончик носа. – Ты должна чуять. – Кого чуять? Врага? – Да нет, ты же не пес сторожевой. Я скорее о… – Зельда задумалась, что случалось ней редко. Обычно она говорила, как резала. – О пути. О предназначении. Редко встретишь человека, кто точно знает, куда ему идти в смуте жизни. Ольга тогда была польщена. Она промолчала, но почувствовала, как в животе затрепетали крылья бабочек, и, когда огни поезда показались вдали, с нечеловеческим проворством понеслась к товарищам сквозь туман и темноту. Теперь, когда поезд был почти рядом, ей нужно было встать недалеко от подкопа и подать сигнал фонарем, как только состав приблизится к мине. И она проделала все это, но проделала машинально. А в голове ее звенело мистическое ночное счастье, невесть откуда взявшееся в темный час борьбы не на жизнь, а на смерть. Тогда Ольга была уверена, что все это породили сами слова Зельды. Товарищеская похвала – дело хорошее, особенно в дни поражений. Но теперь, шагая сквозь иссиня-черную осеннюю ночь, чувствуя, как мед давно сказанных слов обращается ядом, все больше погружаясь в тоску, она вдруг поняла… А если дело все же было в самой Зельде? В сердечной привязанности, скоротечной настолько, что Ольга едва успела ее разглядеть в суматохе революционных дней, точно затеряла золотой самородок в мутной реке. Неужели Зельда ошиблась? Вот тебе и хищный ёж. Ольга едва сдержалась, чтобы не выругаться вслух. Скорее крот. Слепой, роющий грязь наудачу и наткнувшийся случайно на кусочек золота, да так и отбросивший его в сторону, не сумев оценить… Ночь стояла ясная, звездная. Луна светила на небе ярко, обрисовывая белым влажные листья на макушках деревьев. Ольга не знала, куда она шла. Дом Елены давно остался позади, город тоже. Пока под ногами была твердая дорога, она просто шагала вперед. Она чувствовала себя бесконечно уставшей. За работой особенно в годы революции она не спала ночи напролет, бегала вечно по делам, зализывала на ходу раны. А тут… Все, что она делала, – думала и чувствовала, чувствовала и думала. Думала и чувствовала столько, сколько за всю жизнь не приходилось. И это был труд. Изнурительный. Думать не хотелось. Хотелось делать. Ольга нащупала в кармане револьвер и зло выдохнула. Нужно было выстрелить. Плевать на ее сына, плевать на слуг. Елена во всем призналась. Да, история не клеилась. Да, – пусть Ольга признавала это через силу, – ей было Елену жаль. Но нужно было покончить с этим. С сомнениями. Со всей этой историей, которая только и делала, что отбирала у нее столь драгоценные в темный час силы. Ольга остановилась. Довольно. Нужно было решаться. Но как только она смирилась с этой мыслью, недовольное усатое лицо возникло в ее голове. Ольга громко фыркнула. Вот же умудрился Говард-младший приехать не вовремя. И как теперь только избавиться от него? И тут позади раздался уже знакомый шум. Первой мыслью Ольги было юркнуть в кусты у дороги, но вокруг все было мокрое, и она быстро поняла, что затея была плохая. И пока она пыталась подавить в себе раздражение и вместе с тем, придумать, что делать, из-за поворота неспешно выехал уже знакомый ей "Форд". Фары его нащупали Ольгу в темноте, и пока она щурилась от яркого света, пытаясь прикрыть глаза рукой, автомобиль остановился рядом. – Не слишком ли далеко вы зашли, мэм? Глаза щипало, раздражение поднималось в груди, и за этими не самыми приятными ощущениями Ольга не сразу заметила одну странность. Лишь когда она наконец приоткрыла веки и разглядела в полумраке салона мистера Чарльза Говарда, увидела его лицо, его губы под усами, глаза, что еще час назад непонимающе прыгали от нее к Елене и назад, сказанные им слова сошлись с его образом, как гаечный ключ с замком от сейфа. А все потому, что слова эти он произнес по-русски. Ольга умела скрывать свои чувства, но тут ее застали врасплох. Чарльз Говард усмехнулся, оперевшись локтем на нижний край окошка. – Удивлены? – спросил он. Со второго раза Ольга расслышала, что говорил Чарльз, конечно, с жутким акцентом. Но говорил! На русском! – Ваша мать, если мне не изменяет память, говорила, что никогда не учила вас русскому, – с подозрением произнесла Ольга. – Все верно, – сказал Чарльз. – Но я учил его сам. Америка – ковчег, здесь легко затеряться. Порой хочется иметь какую-нибудь изюминку. Пусть я и не понимаю, почему для вас, русских, сморщенный виноград – это чудо. Пусть Ольга все еще была недовольна вторжением в ее ночное рандеву, смешка она не сдержала. – Так значит, вы прекрасно поняли весь наш разговор? – спросила она, скрестив руки на груди. – Да. – Но не хотели, чтобы ваша мать об этом узнала? – Тоже верно. – Как и не поехали сразу за полицией, едва мы заговорили об оружии? – И это правда. – Я поняла, что у вас хороший запас синонимов, – фыркнула Ольга. – Надеюсь, вам хватит слов, чтобы объяснить, почему вы так странно ведете себя? – Думаю, хватит, – кивнул Чарльз. – Но говорить посреди дороги не комильфо. – У вас и родственники-французы есть? – Нет, я лишь предлагаю вам доехать до одного симпатичного места. Ольга окинула Чарльза недоверчивым взглядом. – Чтобы далеко труп тащить не пришлось? – Бросьте, у вас больше шансов меня убить. – Да? Вы только что за час овладели русским. Кто знает, каким еще фокусам научитесь по дороге. Чарльз снисходительно поднял бровь. – Могу показать фокус с исчезновением: уехать и оставить вас гадать, что же такого важного я хотел вам поведать. Согласны? Ольга зло прищурилась. Этот лощеный тип начинал ее раздражать. – Нет, – ответила она таким тоном, будто делала ему одолжение. – Куда садиться? Чарльз открыл ей дверь с другой стороны салона, и Ольга с опаской села на переднее сидение рядом с водителем. Рычаги, педали, блестящий руль, самые разнообразные приборы – все это выглядело так любопытно, что она бы, вероятно, так и не смогла оторваться от занимательного чуда техники, если бы не чихнула неожиданно от запаха бензина. – Будьте здоровы, – сказал Чарльз. – Первый раз в автомобиле? Ольга не ответила. Что уж поделать, если последние несколько лет она провела в борьбе, а до того жила в деревне, где и добрая телега считалась чудом. Показное преклонение перед техникой начинало ее коробить. То, как ласково Говард положил руки на руль, как бережно повернул ключ зажигания и мягко опустил педаль, заставило Ольгу закатить глаза. Но когда она почувствовала под собой трепет ожившей машины, ее тихий рокот и дымное дыхание, в груди что-то шевельнулось. И в животе защекотало, и дыхание на миг прервалось, когда автомобиль тронулся места.   Ольга старалась не подавать виду, но была уверена, что изумление ее было написано на лице. Черные деревья, осколки озера, что отражали лунный свет, проносились мимо автомобиля с невероятной скоростью, а золотая в свете фар лента дороги молниеносно исчезала под капотом. Но как бы быстро не несся вперед автомобиль, он скользил по земле плавно, точно по льду. При той же скорости бричка или телега шаталась бы из стороны в сторону, громыхали бы и подпрыгивали на каждой кочке. А автомобиль ехал так плавно, словно по воздуху летел. – Туговато поворачивать налево, – с легким раздражением заметил Чарльз, когда автомобиль свернул от озера вглубь леса. – Ну это ясно, модель совсем недорогая. Наши машины реагируют на малейшее касание руля. – Еще скажите, что мысли читают, – нервно усмехнулась Ольга. Резкий поворот напугал ее. Она подумала, что вот-вот вылетит в окно, как с брички, а оттого вжалась в кресло. Но маневр вышел совершенно безболезненным, ее лишь едва качнуло в сторону. Чарльзу быстро наскучила тишина, и он вновь принялся критиковать машину конкурентов. Ольга слушала его вполуха. Автомобиль разгонялся быстро, и уже сил не осталось притворяться, будто стремительное движение его, гул мотора и трепет корпуса совсем не трогали ее. Ольге приходилось насильно напоминать себе, что за океаном в ее стране многие люди даже лошади себе позволить не могли, никогда не видели не то что электрического, но даже газового света, а из наук не знали и примитивной грамоты. Но, как и огромная "Лузитания" – правительница океанов, крохотный "Форд" – гроза американских дорог, покорял ее, выросшую на фантастике Жюль Верна. Чарльз остановил машину на холме. Ольга вышла из салона первой – внимание ее привлек свет. С вершины был виден небольшой дом с горящими окнами, что находился у подножья холма. – Это хижина егеря, – раздался позади голос Чарльза. – Дорога с этой стороны кончается, поэтому тут всегда безлюдно. Ольга оперлась на деревянный забор, что отделял край дороги от обрыва. Чарльз припарковал автомобиль, заглушил мотор, после чего открыл дверь. Оставшись на сидении, он повернулся лицом наружу и закинул одно колено на другое. Ноги у него были длинные, как у кузнечика – и только бог знал, зачем такие нужны были производителю автомобилей, что всю жизнь проводил в компактных салонах. Вот Ольге бы такие ходули пригодились – на ее коротких лапках убегать от жандармов было не слишком удобно. Фары погасли, и когда взгляд привык к темноте, молочные звезды, рассыпанные по небу, засияли во всей красе. Не отрывая взгляда от неба, Ольга спросила: – Это какое-то особое место? – Да нет. Тут недалеко есть речка. Как-то в детстве я сплавлялся по ней на самодельном плоту и потерпел крушение на порогах. Прежний егерь заметил меня, выловил бугром и отпоил чаем. Тогда он и рассказал мне, что мой отец частенько заезжал сюда на велосипеде. Он очень любил долгие прогулки – и на колесах, и своим ходом. Любил простор. Его манили неизведанные дали, путешествия. – Но, тем не менее, он поселился в глуши. – Мама настояла. А чего не сделаешь ради любви. Ольга посмотрела на Чарльза. Редко ей приходилось видеть физиономию более равнодушную, чем у него. Но вот взгляд у него был проницательный. Настрой Ольги он тут же уловил. – Не нам с вами говорить о любви, разумеется. Мы люди деловые. Но так уж случается, что порой высокие чувства несколько препятствуют нашему спокойному движению вперед. Тогда на них приходится обращать внимание. Чарльз замолчал. Постукивая пальцами по коленке, он посмотрел в сторону егерской хижины. Его философский вид навел Ольгу на довольно очевидную мысль. А если Говард просто хотел ее отвлечь? Дать матери время сбежать? Сердце уже успело подпрыгнуть, но Ольга осадила панику. Нет, в таком случае куда легче было просто увезти Елену на автомобиле, оставив Ольгу бродить по окрестностям. Да и вряд ли беглянка, что уже успела свить себе уютное гнездо, вот так просто решилась бы его оставить. Зря она что ли обхаживала Ольгу уже три дня кряду? – Неужели вы и правда ее простили? Ольга очнулась от раздумий. – Что? – Я о матери. Моей. Я сомневаюсь, что вы проделали такой путь ради жеста христианского милосердия. Ольгу все еще изумляло, как свободно он владел русским – даже шутить умудрялся на неродном языке. Вот только чего он добивался – этот человек с темными глазами? Раз он все понял, почему было просто не съездить с матерью за стражами закона в ближайший город? – Разумеется, милосердие не входило в мои планы, – призналась Ольга. – Но вам с матерью хорошо удалось смягчить мое сердце душевной беседой, слезами и этим премерзким вином. – В последнее я точно не верю, – отозвался Чарльз. – Видел спектакли поубедительнее, чем ваш. – Приходилось спаивать партнеров? – Бывало. Но они, обычно, догадывались сливать напитки хотя бы цветочный горшок. Ольга фыркнула. – Увы, его не было рядом. – К сожалению. Надеюсь, обычно вы заметаете следы лучше. – На вашем месте я бы надеялась на обратное. Чарльз приподнял бровь. Лицо его было слепком с лица Елены. Сама она имела черты острые, немного андрогинные, и сын вышел ее точной копией. Особенно скупостью эмоций. Ольга усмехнулась про себя: как показала жизнь, Елена умела быть чувственной, когда дело доходило до ее шкуры… Ну или… Под сердцем кольнуло. Или если Елене и впрямь было жаль. – Так вы не отрицаете, что прибыли сюда мстить? – медленно спросил Чарльз. И хотя ни один лишний мускул не шевельнулся на лице его, оно потемнело. Глаза потемнели, как два закатных солнца. – Вы хотите убить ее? Ольга молча вытащила из кармана револьвер и продемонстрировала его Чарльзу. Тот ответил на угрозу холодным взглядом. – И почему медлите? – Ваша мать умеет заговаривать зубы. – Лукавите. – Слишком яркое слово для американца, – съязвила Ольга. – У меня много русскоязычных партнеров, я стараюсь говорить с ними на их языке, чтобы практиковаться. Это в целом очень полезно – изучать людей вокруг; можно почерпнуть занятные закономерности. Например, я на опыте убедился, что человека невозможно уверить или поколебать в чем-то, если его душа с самого начала не тронута была сомнением. Истинный талант переговорщика – нащупать нужную струну. – Истинный талант переговорщика – не выдать своих намерений, – фыркнула Ольга. – Возможно. Но вы выдали свои, и я подумал, что будет правильно соблюсти обоюдную искренность. Итак… Чарльз поднялся на ноги и прислонился спиной к корпусу автомобиля. – Почему вы не убили ее за эти три дня? Вот уж странный человек этот Говард. Ольга представила себя на его месте. Представила, чтобы она вот так же церемонилась бы с той, кто пришел по душу ее матери… Впрочем, тут и представлять было не нужно. Одна была разница – Елену Чарльз еще мог спасти. Ольге же оставалось мстить. Причем мстить женщине, сделавшей для этого мира куда больше хорошего, чем плохого. Женщине, что причинила зло лишь нескольким людям, а потом спасла сотни. Впрочем, разве сама Елена не отвергала подобную математику? – Я не была уверена в том, что она предательница, – ответила наконец Ольга. – И теперь не уверена. Чарльз нахмурил лоб. – Но она призналась вам. – Да, но мне не нравится ее история. – Поясните. Ольга тяжело вздохнула. Хотела спросить, точно ли это ему надо, но когда взгляды ее и Чарльза случайно встретились, поняла по суровой решительности в его глазах, что надо и еще как. – Во-первых, – начала Ольга, – с ее ареста до раскрытия квартиры прошло всего ничего. Даже самая гнилая душонка не продалась бы полиции так скоро, а ваша мать – женщина гордая, с характером. Во-вторых, ни за что бы полиция не отпустила на вольные хлеба едва завербованного агента. Она сбежать сумела, потому что свободно разгуливала по улице – если бы всем вчерашним революционерам полиция бы так доверяла, у них бы не осталось ни одного арестованного. Ольга боролась с желанием закурить, ведь в портсигаре ее оставались всего три неотравленные папиросы. Чарльз смотрел на нее очень внимательно. На лице его написано было легкое недоумение – видимо, он ожидал не кратких пояснений, а как минимум развязки детектива, и теперь был немного разочарован, но вместе с тем и озадачен. – И как вы объясняете эти странности? – спросил он после недолгого молчания. Ольга пожала плечами. – Ночью хорошо чувствуется и дурно думается, – пробормотала она. После побега с ужина ее хватило только на целительную злость. – Я пока не знаю. Но все указывает на то, что ее завербовали раньше. – Но зачем ей врать? Хочет преуменьшить вину? – Вероятно. Хотя я в толк никак не возьму, что здесь меняет время. На самом деле, Ольга могла предположить. Лишняя пара дней или лишняя неделя – лишнее время, в которое Елена беззастенчиво обманывала столь ценную ей подругу. Это ничего не значило для суда небесного, но для Ольги решало многое. – А вы что думаете? – спросила она у Чарльза. – Не зря же меня расспрашиваете. Говард хмыкнул. Спрятав руки в карманы сюртука, он неспешно сделал пару шагов вдоль дороги, затем вернулся обратно и прислонился к ограде в паре футов от Ольги. Та почувствовала себя неудобно, ведь Чарльз был выше ее на голову. Но она не растерялась, а как в детстве поднялась на перекладину и, зацепившись руками, села на нее сверху, поравнявшись с Чарльзом. Тот ее хитрости, казалось, вовсе не заметил. Был погружен в себя. – У вас бывало такое чувство, – заговорил он, чуть повернув голову к Ольге, – что вы не можете понять человека до конца? Что какая-то часть его ускользает от вас? – Вряд ли. Я вращалась всю жизнь среди цельных натур. – Мою мать вы тоже таковой считаете? Чарльз повернулся к Ольге и постарался поймать ее взгляд, но она вовремя подняла глаза к звездам. – Нет, – немного поразмыслив, ответила она. – С вашей матерью что-то очень не так. И тут ей пришлось повернуться. Пришлось, ведь Чарльз издал какой-то странный звук – средний, между глубоким выдохом и смешком. Когда Ольга посмотрела на него, он глядел поверх автомобиля на темные силуэты деревьев и улыбался, приоткрыв рот. Так обычно выглядели лица людей, что едва кончили плакать и теперь не могли из-за того дышать носом. – И я так считаю, – после недолгой паузы сказал Чарльз. – Не подумайте, у меня прекрасная мать. Она годы посвятила науке, вылечила десятки людей; она для меня все всегда делала, не обделяла ни любовью, ни заботой, ни поддержкой. В конце концов, вывела меня в люди. Но… – Он цокнул языком. Скрючив пальцы так, точно держал яблоко, он прижал руку к сердцу. – Но в ней всегда была какая-то черная дыра, какая-то пусто́та. Ольга вопросительно наклонила голову. – Что вы имеете в виду? – Мне сложно объяснить, – выдохнул Чарльз. – Но она никогда не говорила о своем прошлом, сколько бы я не допытывался. И в том, как она нянчилась со мной, в каждом добром ее деле – во всем было что-то искусственное, кукольное. Как будто она играла в жизнь, а не проживала ее. Будто она самая талантливая на свете актриса, самая живая, но все же актриса. Легкий ветер поднялся неожиданно, потянул за собой пряди волос Ольги и заставил ее одной рукой крепче вцепиться в жердочку, а другой запахнуть пальто. Чарльз придержал цилиндр. Затем подумал немного и снял его, кинул на столбик забора. – Замерзнете, – сказала Ольга, оправляя воротник. – Я привык к холоду, – отозвался Чарльз. – Потерплю. Ночь была тихая. В кустах порой раздавался птичий крик, листья шелестели на легком прохладном ветру. Желтая луна медленно закатывалась за темный край леса, и Ольга наблюдала за тем, как темнота поглощает ее сияние. – И что вы собираетесь делать? – спросила она у Чарльза. – Зависит от вас, – ответил он. – Если вы не собираетесь убивать мою мать, то я довезу вас до вокзала и посажу поезд в надежде, что более мы никогда не встретимся. А если же вы все еще намереваетесь ей навредить… Он снова цокнул языком. – Тогда, вероятно, мне придется вас сдать. Ольга едва не расхохоталась, но вовремя сдержалась, чтобы не упасть с обрыва – вот ведь нелепая была бы смерть. – Не стоило вам говорить об этом, мистер Говард, – сказала она чуть ли не ласково. – Я же вряд ли теперь отпущу вас живым. Чарльз повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. А затем сказал: – Вы женщину, что предала вашу мать, убить не смогли. На меня, невиновного, у вас духа точно не хватит. Ему удалось уколоть ее гордость. Чарльз самоуверенно отвернулся и тоже принялся разглядывать звезды. Ольге же было не до них. Она не смотрела на Чарльза, блуждая взглядом по придорожным кустам, но нутром ощупывала его, стоявшего рядом. Елену нужно было допытать до победного конца. А потом, вероятно, все же убить. Но этот человек рушил все ее планы. Зубы заскрипели от досады. Вот стоял он рядом, лощеный, золотой ребенок с любящей матерью, да и еще смел на что-то жаловаться. В чем еще он был повинен? Шпынял слуг? Эксплуатировал работников? Не было в мире богатея, неповинного в крови и бедности низшего класса. Довольно ли этого было, чтобы вынести ему смертный приговор? Ольга едва не стукнула себя ладонью по лбу. Разумеется, нет. Она стала перебирать варианты. Можно ведь было пригрозить ему оружием, связать и оставить где-нибудь на видном месте, чтобы его отыскал егерь? Нет. Он бы не испугался, не поверил бы, что она способна выстрелить, не подчинился. А даже если так, это дало бы Ольге слишком мало времени. Она бы успела убить Елену. Но вот скрыться… Променять свою жизнь, что еще могла пригодиться родине, народу и партии на жизнь безобидной уже предательницы. Ногти Ольги впились в сырое дерево. Нет, это было бы преступное расточительство. Ольга выдохнула и закрыла глаза. – Тяжело, – тихо сказала она. – А когда жизнь была легка? От снисходительного тона Чарльза в груди ее забурлил гнев. Легко было говорить белому мужчине из свободной страны, капиталисту и любимому сыну о легкости бытия. – Не злитесь, Ольга, – мягко сказал Чарльз. – Хотите, расскажу историю? – А у меня есть право голоса? – Даже в Америке, увы, нет. Так вот. Пару лет назад у нас была крупная забастовка… У вас бывают забастовки? – У нас недавно была революция. – Ах да, верно. Значит, дело это вам знакомо. Так вот, в Детройте была забастовка. Встали два моих завода, три предприятия у партнеров. Посреди города местные анархисты решили собрать митинг. Но я человек не робкого десятка, взял под мышки пару товарищей и приехал прямо на площадь. Разобраться с этим делом было не сложно – я послал своего помощника, тот отыскал какого-то бродягу, который согласился за десять баксов выстрелить из ружья по отряду полиции. Началась суматоха, и рабочие быстро разбежались. Ольга едва не задохнулась от возмущения. – Кто-то пострадал?! – Была пара раненых, – отмахнулся Чарльз. – Зато мы быстро восстановили работу. Но суть не в этом. Еще там, на площади, я наблюдал за беспорядками из автомобиля. Видел, как самые отчаянные рабочие дрались с полицией, как кидались на них стражи закона. В какой-то момент меня попытался вытащить из машины один из протестующих – инженер, лично со мной знакомый. И в ту минуту, когда охранник пытался меня отбить, когда меня уже чуть не задушил собственный галстук, я вдруг увидел посреди толпы мальчишку. – Чарльз улыбнулся уголком губ. – С кого-то из полицейских слетела фуражка. Мальчишка поднял ее с таким благоговением и с таким восторженным видом надел ее вместо своей кепки. Я обрадовался так сильно, будто сам был на его месте. Вокруг суета, мальчишку едва не затоптали взрослые, но он сидел и радовался этой фуражке… Черт побери! Чарльз выдохнул и тут же осекся, точно сам не ожидал от себя грубого слова. Ольга смотрела в сторону, ведь знала, что стоит ей бросить взгляд на Говарда и она тут же выдаст тот гнев, что клокотал внутри. Она едва услышала историю мальчика, все ее сознание заполнила трагедия американских товарищей, что могли погибнуть с подачи этого человека. И еще то, как он все это рассказал… Как совершенно обыденную подводку к истории, как житейскую неприятность! Он ведь знал, что Ольга была социалисткой, и мог бы хоть из осторожности говорить аккуратнее! Но это пренебрежение короля жизни сыграло с ним злую шутку.  Ольга проглотила раздражение и пробормотала: – Замечательная история. Зацепившись крепче каблуками за нижнюю жердочку забора, она достала из кармана портсигар и сунула в рот папиросу. И закусив ее, добавила: – Без курева не выслушать. В тот же миг перед носом вспыхнула спичка. Ольга невозмутимо прикурила от крохотного огонька. Чарльз усмехнулся. – Не поделитесь? – А вы курите пролетарские папиросы? – Как и в музыке черных, не вижу в этом ничего плохого. Ольга почувствовала озноб. Стараясь казаться непринужденной, она нащупала шершавую бумагу и движением пальца выбила нужную папиросу из портсигара. А затем протянула его Чарльзу. И пока сердце ее колотилось так, как не колотилось на вокзале в тот зимний день, он медленно вытащил ее – ту самую! Ольга забыла, как дышать в тот миг, когда Чарльз поднес папиросу ко рту. Увидела, как он закусил ее, как потянулся к ее кончику спичкой, но остановился на полпути. Как на лице его возникло удивление, затем ужас, как он посмотрел ошарашенно на Ольгу, явив на лице своем в один миг больше эмоций, чем он показал за всю свою жизнь. И как она изо всех сил старалась смотреть ему в глаза до самого последнего мгновения из уважения к жертве… Но всего этого пока не случилось. Приняв папиросу, Чарльз не спешил ее закурить. Он повернулся лицом к хижине егеря и посмотрел задумчиво на ее горящие окна. Ольга тоже села в пол-оборота, не сводя взгляда с папиросы. – Я в жизни не был счастлив так, как тот мальчик, – вдруг сказал Чарльз. – Деловое счастье – это замечательно. Но вот счастье человеческое… Какое же оно простое с виду и какое недостижимое. Сердце кольнуло, и Ольга постаралась выдохнуть совесть вместе с табачным дымом. Как и всегда, вместе с дурманящим ядом по телу разлилось безразличие. И Ольга уже почти забыла о том, что сделала, и глядела равнодушно на то, как Чарльз уже почти у самого рта держал папиросу. Но тут… Ветер поднялся еще сильнее и вместе с ночной свежестью принес что-то еще. Что-то до боли знакомое, какой-то запах, от которого защемило сердце. Ольга принюхалась. И вдруг поняла, что именно так пахло в далеком ее детстве в отцовской усадьбе. Вспомнила, как носилась по тополиным аллеям, убегая от няни и Татьяны Николаевны, как каталась в облаках июльского пуха, лазала по деревьям и как порой, забираясь высоко-высоко, видела в окне скорбный силуэт еще живого отца… – Здесь растут тополя? – спросила Ольга, пытаясь получше разглядеть в темноте силуэты деревьев. – Не знаю, возможно. – Точно растут. Я ни с чем не спутаю этот запах. Усыпленное табачным дымом сердце вновь заколотилось. Чарльз, отвлекшийся было на ее вопрос, снова поднес папиросу ко рту. И Ольга, не раздумывая, бросила: – Как же безропотно вы мне доверяете! Рука остановилась почти у самых губ. Чарльз посмотрел Ольге в глаза, и усмешка тронула его губы. – Вы меня не пугаете, Ольга, – сказал он лукаво, хотя взгляд его был печален. – Как говорил старина Мак-Наббс, лучше тигр на равнине, чем змея в высокой траве. Ольга едва подавила дрожь и посмотрела на Говарда. И увидела не взрослого Чарльза, а маленького Чарли. Одинокого мальчика, что сбегал из дома в любимое место отца, зачитывался вечерами книгами Жюль Верна и втайне верил, что однажды еще может обрести любовь, счастье. Мальчика, что вот-вот погибнет, так не окончив своей истории. Папироса уже почти коснулась его губ. – Чарльз! Ольга вздохнула и сказала это громче, чем хотела. Говард удивленно посмотрел на нее. – Эта папироса какая-то неказистая, – по ходу соображая, заговорила Ольга. – Наверное, намокла в кармане и вряд ли зажжется. Давайте я дам другую. Чарльз, несколько озадаченный ее суетливостью, молча вернул ей папиросу. Ольга снова протянула ему портсигар, он взял другую. А папиросу, в которой была спрятана капсула с цианидом, Ольга заткнула поглубже. Чарли чиркнул спичкой. И тогда они с Ольгой вместе сделали новую затяжку и одновременно выдохнули дым в звездное небо, что простиралось вокруг холма. На сердце стало спокойнее. И теперь уже вряд ли от табака. Ольга посмотрела на Чарльза. Тот скривился от грубого дыма дешевых папирос, но ничего не сказал. А когда сама Ольга спросила с ехидной улыбкой: – И как? Ответил: – Сурово. Но мне нравится ваш вкус. Папиросы они докурили молча, блуждая потерянными взглядами по темному лесу, закоулкам егерского двора и звездному небу. Когда в руке Говарда остался лишь окурок, Чарльз завернул его в носовой платок, убрал в карман и вновь повернулся лицом к автомобилю. Похлопал себя по груди, а затем, повернулся к Ольге. Во взгляде его таилось что-то новое, почтительное. – Я не знаю, что скрывает моя мать, – сказал он. – Не знаю, как объяснить описанные вами, Ольга, странности в ее истории. Но возможно, у меня для вас есть ценная улика. Он сделал многозначительную паузу. Ольга опустила руку с папиросой. – Какая? – устало спросила она, но почувствовала, как волнение вновь поднимается в груди. Чарльз не ответил. Но сунул руку за полу сюртука и достал из внутреннего кармана какой-то предмет. А затем, чуть помедлив, точно ребенок, что не хотел делиться игрушкой, протянул его Ольге. Это оказалась тетрадь. Ольга открыла первую страницу. И прочла: "Журнал Доктора Томаса Говарда. 1885 год". Сердце Ольги затрепетало едва ли слабее, чем в тот день, когда ей отдали письмо матери. Она взглянула на Чарльза. – Я могу открыть? – робко спросила она. Говард-младший кивнул.