Последняя папироса

За один час до выстрела – Она не тронет вас, можете не бояться. Доктор Говард, что уже поднялась навстречу сыну, в смятении опустилась в кресло. Чарли прошелся по комнате. Он не снял ни перчаток, ни цилиндра, только пальто расстегнул. – О чем вы с Ольгой говорили? – спросила Доктор осторожно. – О многом, – неопределенно отозвался Чарли. Взгляд его безразлично скользил по портретам родственников. – Она была искренна в своем прощении. И трогать вас не станет. – Но ты же все равно останешься, верно? Чарльз достал из кармана часы и бросил небрежный взгляд на циферблат. – Увы, послезавтра, а точнее уже завтра, мне нужно быть на встрече в Детройте. – Чарли! Доктор Говард рассерженно поднялась. – Ты сам сказал, что эта женщина опасна, – произнесла она, коснувшись плеча сына. – Она пришла в мой дом с оружием, она лгала, что пьяна, она пыталась играть моими чувствами. – Но в конце концов она вас простила, – перебил ее сын. – И если у вас больше нет скелетов в шкафу, можете спать спокойно. Чарльз смерил ее долгим взглядом. Доктор Говард промолчала, и он отвернулся, бросил взор на портрет Томаса, что висел над камином. Они были совершенно не похожи – отец и сын. Томас был воплощенный свет, белое кучевое облако, а Чарли – деловая, решительная, суровая грозовая туча. Чарли был копией ее самой. И потому, видимо, отталкивался от матери упрямо, как магнит с таким же полюсом. Доктор Говард приобняла сына за плечо. – Прости, что втянула тебя в это, – мягко сказала она. – Понимаю, что у тебя свои очень важные дела. Но прошу, сообщи об Ольге в ближайшем отделении полиции, какое встретишь по пути. – И что я им скажу? – Чарли нахмурил брови. – Ольга не пыталась вам навредить. – У нее с собой оружие. – Вторая поправка. – Да плевать на мне на ваши свободы! – Доктор Говард вспылила, но тут же взяла себя в руки. – До сих пор не дали женщинам право голоса, но зато каждому сумасшедшему дозволили носить оружие. Неважно, мы не о том говорим. Она опасна, милый. – Как я докажу это полиции? – спокойно стоял на своем Чарли. Доктор Говард обняла крепче его руку и тихо сказала: – Да разве у тебя потребуют доказательств? У такого солидного джентльмена. – Доктор Говард довольно оправила Чарли галстук. – Одного твоего слова, ну или щедрого чека, в крайнем случае, будет довольно, чтобы пара-тройка сильных молодых людей защитили меня и при этом… как бы сказать… не пустили эту историю дальше. Доктор Говард многозначительно посмотрела на сына. Тот ответил ей невозмутимым взглядом и решительным молчанием. – Не надо на меня так смотреть, – с мягкой укоризной произнесла она. – У тебя целый штат лоббистов, и ты прекрасно знаешь, что в этой стране все решается деньгами. Так пожалуйста, воспользуйся этим ради самой святой цели из возможных – спасения родной матери. Чарли вздохнул, прикрыл на секунду глаза. – Я повторю еще раз: Ольга простила ваше предательство. – Доктор Говард вздрогнула. – И она не собирается вам вредить. Вы обречете на тюремное заключение неповинного человека. – Не такого уж и неповинного. – А если ее выдадут на родину? Что там ее ждет? Не виселица ли? – Она террористка. – Как и вы. Доктор Говард пораженно отступила назад. Сын посмотрел на нее сурово. – Чарльз Говард, – грозно произнесла она, – сделай, очень тебя прошу, так, как я сказала. Речь может идти о моей жизни. А еще – о твоей репутации. Вряд ли цена акций "Ди-ди-эйч" поползет вверх, если все узнают, что твою мать убила русская террористка.   И тут вспылил уже Чарли. – Вы правда думаете, – с напором произнес он, – что акции для меня важнее вашей жизни? – Разумеется, нет! Я просто пытаюсь убедить тебя, что твое упрямство навредит всем. – Дело не в моем упрямстве. Эта женщина если и не доверяет вам, то точно хочет доверять! Вы ­– важный человек для нее, связь с прошлым, с матерью. И с вашей стороны предавать ее – низко. Доктор Говард тяжело вздохнула. – Я знаю, Чарли, – устало сказала она, потирая переносицу под лапками очков. – И я правда хотела ей помочь. Но Ольга явилась сюда не за этим. Она явилась мстить. Доктор Говард опустилась в кресло перед камином, жар его согрел ноги. Чарли снова взглянул на часы. – Где теперь Ольга? – спросила Доктор Говард. – Ушла спать. Она час моталась пешком по окрестностям, потом еще два часа проговорила со мной. Дай бог, проснется к обеду. – Вряд ли. Она революционерка и, скорее всего, по несколько дней может обходиться без сна. Впрочем, если она и правда спит, это к лучшему. Чарли… – Доктор Говард посмотрела на сына умоляюще. – Пожалуйста, мне нужна полиция. Хотя бы к полудню. – Она взяла сына за руку. – Кроме тебя я никому не доверяю. Кроме тебя меня некому защитить. Несколько секунд Чарли оставался недвижим. Взгляд его, темный и тяжелый, был непроницаем. – Хорошо, я выполню вашу просьбу, – хмуро ответил он, пожав матери руку. Доктор Говард с облегчением поднялась, да так резво, что суставы заскрипели, и крепко прижала сына к себе. – Спасибо, мой дорогой. Я знала, что могу на тебя положиться. Чарли обнял мать в ответ как всегда сдержанно и быстро отстранился, едва она ослабила хватку. Доктор Говард пожелала сыну счастливого пути, закуталась в шаль и проводила его взглядом. На пороге гостиной Чарльз остановился, повернулся и спросил: – Вы точно уверены? Доктор Говард нетерпеливо кивнула. Чарли смерил ее долгим взглядом. Линия рта его дернулась, губы сжались. В глазах его на миг мелькнула тоска, но тут же рассеялась, словно туман. Дверь за сыном закрылась, но Доктор Говард еще нескоро отвела от нее взгляд. Ей все еще мерещилось лицо Чарли – необычно искаженное неясным чувством. Трещал в камине огонь, тихо щелкали стрелки часов. Доктор Говард откинулась на спинку кресла, но век сомкнуть не сумела. Она ощупывала взглядом гостиную, каждую щель. Впервые с далеких детских лет она ощутила вдруг страх темноты. Доктор Говард очень хотела сходить за Луизой, но одна мысль пройти до комнаты слуг по неосвещенному коридору, где в каждом уголке мог таиться призрак Ольги, вызывала у нее чуть ли не суеверный ужас. Она надеялась, что Чарли был прав. Но если нет… Сидеть в полном бездействии было невыносимо, но Доктор Говард парализовал страх, что растекался по телу, наполняя его свинцовой тяжестью. Уже два дня ей не удавалось хорошенько выспаться, и постепенно глаза стали слипаться, вопреки протесту разума, все еще гудевшего от тревоги. Заснуть в гостиной было не самой плохой идеей. Луиза спала по другую сторону коридора и спала чутко, а значит, могла бы услышать шум борьбы. Здесь было гораздо безопаснее, чем наверху, в спальне, через стену от Ольги. Была, конечно крохотная вероятность, что гостья ныне спокойно спала у себя, но Доктор сердцем чуяла, что на самом деле Ольга сейчас обдумывала свои планы. Доктор Говард наклонила голову и повернула ухо к потолку, намереваясь расслышать какой-нибудь шум или шаги со стороны комнаты Ольги. И тут вспомнила, как темными петербургскими вечерами вот также прислушивалась к звукам на лестнице, ожидая, когда же к ней наконец явится Алла. Как в ранние дни с восторгом отпирала дверь, едва заслышав задорный цокот каблуков, и как в страхе молилась, чтобы он не раздался, в самые последние дни… О, те дни… Доктор Говард вздрогнула всем телом, точно съела что-то горькое. Во рту ее распустился терпкостью серый март 1881 года. Время крушения надежд, веры в товарищей, веры в саму себя. Дни, когда она впервые сделала не самый простой выбор и первый шаг на пути к принятию его и себя. Все было тихо, дом спал. Доктор, все еще одолеваемая ознобом, плотнее запахнула халат. И тут, сидя у камина в теплом доме, перед портретом любимого мужа, за стеной от верных слуг и лишь получасом позже той минуты, когда обнимала обожаемого сына, Доктор Говард вдруг почувствовала, как в груди разверзается пропасть одиночества, как все другие чувства растворяются в ней без следа. Ей некому было рассказать все, некому излить душу. Даже с собою быть искренней казалось непозволительной роскошью. Она давно уже забыла, каково это – быть Еленой Михайловной Беляцкой. Быть Леночкой. Алла. Сколько раз Доктор всерьез думала явиться к ней с повинной, упасть на колени, все рассказать честно, чтобы речь лилась, как кристальный ручей, вместе с живительными слезами. Быть может, еще тогда, в России, Алла сжалилась бы, ведь доброе сердце ее, казалось, могло простить все. И что тогда? Быть может, вместе они бы придумали, как спастись. Но вот для чего? Чтобы через год или месяц снова попасться в руки властям и сложить все равно голову на плахе? Нелепость. Доктор Говард взглянула на портрет мужа, на его странную улыбку, но такой живой взгляд. Что было бы, променяй она долгую жизнь, дарованную им, на крохи времени с Аллой? И лишь задавшись этим вопросом, она снова, но еще сильнее, чем прежде, ощутила тоску. Перед глазами ее пронеслись годы жизни – такие счастливые внешне и такие пустые внутри. Елена попыталась вспомнить, чувствовала ли она хоть раз за эти годы счастье? Ни спокойствие, ни внешнюю радость, а именно счастье – то самое, что идет из глубины души, что пронизывает человека с головы до пят, дрожью разбегается по телу, не пропустив ни одного уголочка, где притаились бы злость или печаль. Воспоминания пролетали пред ее взором точно плоские кадры кинопленки, а за ними не было ничего кроме ослепительного света достижений и тьмы загубленной души. И лишь откуда-то издалека раздавалась мелодия гитары… А с ней тихий голос, вечно звонкий и молодой… Лена, Леночка. И она снова почувствовала легкие пальцы в своих волосах. Почувствовала, как давно забытое тепло объяло ее, как нежное прикосновение опустило ее веки. Она вспомнила, как они с Аллой стояли у окна зимним вечером, смотрели, как снежные хлопья прихорашивают петербургские крыши. Как они молчали, и как молчанием этим исцелялась душа. Ведь там, где жило счастье, лишними были слова. Елена не заметила, как уснула. А когда разум ее вновь пробудился, не захотела разомкнуть век. От одной мысли, что она увидит перед собой четыре стены гостиной, портрет человека, которого она знала лишь пару лет, вдруг стало тошно. И она поняла, что совсем не против была теперь уснуть навсегда, если сном ее будет та прежняя жизнь, растянутые в бесконечности ее мгновения. И Алла. Без нее, вездесущей, обойтись было нельзя. Елена улыбнулась сладкой дреме и уже готова была провалиться в сон, как вдруг… – Я вижу, что вы не спите. Она вздрогнула и распахнула глаза. И как только взгляд привык к свету, а съехавшие очки вернусь на переносицу, впилась взглядом в Ольгу. Та стояла перед ней, облокотившись на каминную полку. Глаза ее были чернее углей в камине, а кожа – серее золы. Свободная рука сжимала револьвер, палец лежал на курке, а дуло было направлено Елене в грудь. И под грозным его взглядом она даже вздохнуть не посмела.   – Оля, – сдавленно прошептала она, изо всех сил стараясь смотреть поверх револьвера женщине в глаза. – Ты же простила… – Можете об этом забыть, – отчеканила Ольга. – Обстоятельства поменялись. – Оля, тебя услышат… Ольга усмехнулась. – Пусть. Сила на моей стороне. Елена до боли прикусила губу. Дыхание, только что исчезнувшее без следа вернулось и стало учащаться вместе с биением сердца. Елена почувствовала в груди боль, но пересилила ее, попыталась успокоиться и прямо посмотреть на Ольгу. – Хорошо, – медленно произнесла она. – Допустим, мы одни. И ты хочешь убить меня. За что? – За это. Ольга молча бросила на стол перед Еленой толстую тетрадь. – И что это? – спросила та, убедившись, что Ольга не ответит сама. Женщина усмехнулась, все еще не сводя с Елены револьвера. – Это вы мне скажите. Елена открыла тетрадь. Половина ее была пуста. Другая – исписана ровным длинным почерком Томаса. В душе поднялся гнев. – Вы читали журналы моего мужа?! – возмущенно спросила Елена. – Кто дозволил вам… – Чарльз. Елена изумленно замолчала. – Это журнал дал мне Чарльз, – холодно повторила Ольга. – Там есть помеченные страницы. Откройте их. Пришлось подчиниться. Все еще ошеломленная поступком сына, Елена нашла в тетради загнутые уголки и открыла страницу по первому из них. После чего выжидательно посмотрела на Ольгу. – Ну же. – Она побудительно дернула револьвером. – Читайте. – Это личный журнал, я не… – Читайте! Елена через силу опустила глаза в тетрадь. Журналы Томаса всегда были при ней, в библиотеке, буквально в соседней комнате, но она никогда не позволила бы себе залезть ему в душу даже в дни самой тяжелой скорби. А вот Чарли залез. Некоторые заметки были жирно обведены красным карандашом. Стараясь не глядеть на остальные, Елена прочла только их: 21 декабря Дом почти достроен, большую часть бригады мы уже отпустили. Нашли хорошую черную служанку, чтобы та сидела с Чарли. Она обещала привезти из города брата. "…" Я снова видел рядом с домом этого странного человека с черными усами. Спрашивал парней из бригады, не знают ли они его. Они, ответили, что не знают. "…" Попросил Луизу поскорее написать брату. Неспокойно. 23 декабря "…" Парни попросили дать им выходной в Рождество. Конечно, я их отпущу. Но оставаться одним в доме страшно. Я ходил на почту и снова видел там странного человека с черными усами. Спросил мистера Лесли – он живет здесь уже давно. Они с супругой не знают этого господина. "…" Я снова видел его вечером. В этот раз он прогуливался с дамой. Я сказал об этом Эмме. Она посмеялась. Но очень нервно. "…" Елена холодела с каждой минутой. Половина тетради осталась пустой, а значит, это был последний его журнал. Самый последний. 24 декабря "…" Кажется, я схожу с ума. Этот господин вечно где-то рядом. Сегодня я снова видел его. Он был уже без усов, но я все равно его узнал. Я боюсь, что он может навредить Эмме. Но и сказать ей о нем не могу – не хочу пугать. Если у меня паранойя? Но слежка и правда возможна – было бы проще, если бы Эмма объяснила, зачем мы в спешке покинули Чикаго в том году. Что ее напугало тогда. "…" Елена перелистнула страницу. Осталась последняя заметка. Тот самый сочельник. 25 декабря Утром я отпустил парней отмечать Рождество. Они хорошо поработали – осталось только собрать кровлю и закрыть заборы со всех сторон. Я спросил у парней, не знают ли они господина без усов. Они сказали, что не знакомы с ним, но часто видели его неподалеку от нашего дома. Думать об этом не хочется. Я поговорю с Эммой завтра ближе к вечеру, после праздника. Не иначе, как отголосок ее прошлого, но я не хочу пока портить ей… На этом последняя запись обрывалась. Елена подавила тяжелый вздох. Томас. Как же он сглупил. Из-за любви, из-за своей доверчивости, но сглупил. Если бы он рассказал ей раньше, все могло бы сложиться иначе. Он мог бы прожить подольше. Через силу Елена подняла взгляд на Ольгу. Та смотрела на нее выжидательно. – Я жду объяснений, – тихо сказала она. – Каких? – нервно улыбнулась Елена. – Мой муж, видимо, поддался паранойе. Со многими случается на старости лет. – То есть вы ничего не знаете про незнакомца с усами? Елена покачала головой. – И инсульт в тот день у вашего мужа случился совершенно случайно? – А как иначе? Ольга устало потерла лоб. – А кто тогда следил за вами в Чикаго? – Ольга! Никто не следил. Томасу показалось. – Но вы все равно упрятались в глушь. – Я хотела покоя. Мне правда мерещилось всякое и мерещится до сих пор, но это не значит, что слежка и правда была. Ольга смотрела на Елену с выразительным презрением. – Может быть, у вас есть еще аргументы? – спросила последняя. – У меня – нет, – пожала плечами Ольга. – Но есть у Чарльза. Елена удивилась. Если Чарли пытался докопаться до сути этой истории, почему просто не спросил? – Вы удивлены? – спросила Ольга. – Да-да. После того, как ваш сын получил журналы отца, он внимательно изучил их. И он говорил с мистером Лесли, когда тот еще был жив. И мистер Лесли подтвердил, что тоже видел усатого незнакомца. И что он таинственным образом перестал появляться в городе именно после дня смерти вашего мужа. – Ольга говорила со все большим напором. – Это не может быть совпадением. – Допустим, – осторожно произнесла Елена, подняв руки. – Но что тогда по-вашему произошло? – О, я расскажу, – сказала Ольга. – За вами установили слежку. Революционеры бы так не осторожничали – вероятно, это был агент полиции. И в тут минуту, когда Томас Говард делал последнюю запись, этот агент явился к вам в дом. После чего в результате неизвестной мне цепочки событий ваш муж скончался. Я права? Елена сжала губы. Подавленные воспоминания пылились старой фотографией на задворках стареющего сознания, и смахивать с них паутину забвения не хотелось совершенно. Но одна лишь вспышка – белая предсмертная маска, выплывшая из темноты, – ярко загорелась в ее голове и застыла перед глазами. Наложилась на такое же белое лицо Ольги. – Я права? – настойчиво повторила вопрос последняя. Елена посмотрела на нее. – Да, – тихо сказала она. Ольга издала неопределенный звук. На лице ее, на белой маске с черными прорезями, отразилось мрачное торжество. – Прекрасно! – прошептала она. – Мне даже знать не хочется, что произошло в ту ночь. Мне все равно. Но если полиция вас искала, хотела вернуть или убить, значит, на то была причина. Ради рядовой предательницы никто бы так трудиться не стал. И, следовательно, вопрос такой. – Ольга подняла  револьвер чуть выше, на уровень лба Елены. – Что на самом деле вы сотворили? – Оля, я уже все рассказала тебе. Ольга вздохнула. – Леночка, – мягко произнесла она, точно говорила с ребенком. – Я из той же среды, что и вы. Я не вчера родилась! Я знаю законы нашего мира. У охранки есть расходный материал двух видов. Первый – это рядовые предатели. Их, напуганных и жалких, пользуют, как безвольных кукол, а потом выбрасывают за ненадобностью. Если такое жалкое существо вдруг сбежит, никто не станет его искать. Но есть второй вид. – Ольга мрачно улыбнулась. – Азефы. Искусные провокаторы. Они не просто предатели. Они революционеры и полицаи в одном флаконе. Они совершают преступления, позволяют царским слугам умирать от пуль и бомб. Все ради того, чтобы сохранять доверие товарищей, но вместе с тем разлагать партию изнутри. А иногда и плясать по указке в корыстных интересах особо умных жандармов. И вот провокаторы – великая опасность для тех, кому они служили. Потому что царь не обрадуется, если узнает, что его казалось бы верный слуга готов жертвовать порядком ради себя любимого. Ради того, чтобы избавиться от конкурента. Я ведь все верно говорю? Елена тяжело вздохнула. – Да, – тихо признала она, ощущая, как в воздухе вокруг Ольги начинают вспыхивать искры. – Потоцкий ненавидел Вырубова. Его раздражало, что Вырубов выносит один смертный приговор за другим, лишает его потенциальных агентов и сведений. И когда Потоцкий узнал, что его хотят убить, он не стал препятствовать. – Но и пустить все на самотек он не мог, верно? Ему нужен был свой человек среди террористов. – Да. Меня арестовали почти в самом начале подготовки покушения. И дали уйти, чтобы я следила за Аллой и остальными. После того, как Вырубова убили, Потоцкий тут же арестовал всех. Но мне удалось улизнуть. И конечно, если бы император узнал о том, что Потоцкий дал свершиться этому убийству, карьера последнего бы рухнула. И он сделал все, чтобы меня найти. Елена опустила взгляд в пол. И услышала, как над ней раздался смешок Ольги. – Какой он осторожный – этот Потоцкий, – язвительно произнесла она. – И почему только такой махинатор вам доверился? – Откуда же мне знать, – все еще пряча взгляд, ответила Елена. – И правда. Тогда скажите, почему вы, едва покинув отделение полиции, не пришли к товарищам, не рассказали им все и не попросили о помощи? Вы же к тому часу не сделали ничего компрометирующего и могли сбежать, верно? – Мою квартиру охраня… – Не врите! – вспылила Ольга. Елена вздрогнула, подняла глаза, но тут же опустила. – Мама не была слепой и точно бы заметила, если бы вашу квартиру пасли целыми днями. Ольга шумно выдохнула и продолжила уже спокойнее, но не менее жестко: – Потоцкий вам доверял. Точнее знал, что у вас нет возможности сохранить верность товарищам. Дайте угадаю. – В голосе Ольге послышалась улыбка. – Тот цветок из петербургской квартиры ведь не случайно остался на окне? Елена чуть подняла взгляд, и он коснулся туфлей Ольги, носочки которых торчали из-под подола платья. Оляша… ботиночки… Серебряный лепет Аллы зазвенел в голове. Мысли же путались, клубились. А вот рассуждения Ольги были прямыми и острыми, как шпаги, и перерубали даже самые тугие узлы. – Да, – горько призналась Елена. – Ты верно догадалась. Ольга торжествующе приподняла подбородок. – Тогда подытожим. – Она старалась говорить спокойно, но голос ее звенел от злости. – Вас арестовали еще на первой квартире, так? – Да. – После чего вы сдали ее? Сдали товарищей? – Да. – И еще год служили шпионом и провокатором полиции? – Верно. – После чего рассказали Потоцкому, что будете участвовать в покушении на Вырубова? – Нет. – Нет? Елена ломала пальцы. – Нет, – выдохнула она, – это он послал меня в Одессу. Наша с Аллой встреча там не была случайностью. Потоцкий узнал об ее планах, и уже потом отправил меня следить за старой подругой. Глаза защипало. Елена вдохнула через рот, промокнула подушечками пальцев выступившие на глаза слезы. А затем робко посмотрела на Ольгу. Та приподняла голову, точно задыхалась от переполнявшего ее презрения. – О как! – бросила она. – Спасибо, что признались. Это ведь очень многое меняет. Если бы вы встретили маму случайно, ваша вина в ее гибели была бы не так велика. Но нет. Вы сами ее на этот крючок накололи. – Ольга повысила голос. – И все ради чего? – Прошу, не кричите, – прикрывая руками уши, попросила Елена. – Я понимаю, что сделала. Я испугалась за свою жизнь. Меня арестовали в марте восемьдесят первого, могли приобщить к процессу первомартовцев и тоже казнить. Да если бы и не казнили – жизнь моя была бы сломана. А здесь виделся хоть какой-то выход. Грязный, не спорю, но выход. Елена перевела дух и только теперь сумела вновь посмотреть Ольге в глаза. – Но я никогда не желала Алле зла. Никогда. До покушения на Вырубова я попросила ее не возвращаться на квартиру, ведь знала, что там будет засада. И была уверена, что она меня послушает, а потому в тот же день, когда произошло убийство, я вернулась к Потоцкому. Но тот в ыяснил через агентов, что Алла еще в городе. Он хотел, чтобы я вернулась на квартиру и ждала ее там. Оля, я пыталась отказаться  – поверь мне! Придумывала аргументы, пыталась убедить его, что Алла уже никогда не вернется в оставленную квартиру. Но Потоцкий даже слушать не стал. Он вывел меня на улицу под конвоем, показал наверх. И я увидела, как трупы моих товарищей качаются виселице. Он дал мне понять, что ждет меня, если я откажусь. И я согласилась. Вынуждена была. – Нет, – прошипела Ольга. – Вы решили согласиться. Спасти свою шкуру, а не жизнь подруги. – Если бы я спасла Аллу в тот день, что тогда? – спросила умоляюще Елена. – Ее арестовали бы месяцем позже. Точно также и с остальными товарищами – они были людьми идеи и рано или поздно сложили головы в бессмысленной борьбе. Оказавшись на свободе, я родила Чарли и спасла сотни, а может и тысячи жизни, неужели это не… – Да вы не знали об этом тогда! – перебила ее Ольга. – Думаете, я поверю, что вы в те дни переживали о чем-то, кроме своей жалкой жизни? Задним числом можете оправдываться, как хотите, но вы сами говорили, что человеческие жизни – не математика! Или вы и правда считаете, что убить какого-нибудь чиновника хуже, чем обречь на гибель друзей? Ольга шагнула ближе, и Елена вжалась невольно в спинку кресла, присогнув локти. – Нет, я так не считаю, – невольно признала она, чувствуя, как ком обиды собирается в горле. – Я не желала Алле зла. И тебе, Оля, не желаю. Елена осторожно протянула вперед руку, но Ольга не шелохнулась. – И сдать меня полиции вы хотите ради моего же блага? Глаза женщины угрожающе блеснули. Доктор Говард всем телом ощущала жар опасности, исходивший от нее, и чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. – Не ради блага, но и не со зла, – ответила она так спокойно, как могла. – Ты права, Оля, меня уже нашли однажды. Нашли, и это кончилось кровью. Я не хочу, чтобы это повторилось. В новой жизни, в тюрьме или где-либо еще – где бы ты ни оказалась, я просто хочу знать, что ты ушла от меня живой. Елена похолодела, осознав, на какую почву ступила. Ольга приподняла брови. С ответом она нашлась не сразу. – Вы только что сравнили меня и того агента полиции? – уязвленно спросила она. Тон ее был ледяным. Елена покачала головой. – Нет, Оля, – ответила она. – Я сравнила тебя с Аллой.