Последняя папироса

За двадцать шесть лет до выстрела Чарли никак не мог уснуть. Луиза пробыла в доме лишь пару месяцев, а он уже привык к ее сильным теплым рукам, к плавным движениям, к черным колыбельным. Но теперь, в сочельник, Луиза уехала за братом в город, и Эмма укачивала сына сама. Чарли рос ни по дням, а по часам, и уже был крепким капризным карапузом. Руки Эммы быстро устали, и она прижала сына к груди, продолжая покачиваться из стороны в сторону. Петь она не умела, но губы невольно нашептывали колыбельную. Колыбельную, которую когда-то играла Алла. То ли от того, что шепот иссушил горло, то ли из-за слез, подступавших к горлу, Эмма сглотнула. Целый год она была в заботах. Она лихорадочно собирала новую жизнь в ежеминутном страхе, что та вот-вот рухнет. И теперь, под Рождество, в почти достроенном доме с сыном на руках, она ощущала еще больший ужас. Как будто все это было лишь сном, иллюзией. Как будто мрак был готов вот-вот выбраться из углов и утянуть ее назад. Эмма крепче прижала к себе сына. Поцеловала его в теплый лоб. Из соседней комнаты доносились тихие шорохи – это Томас чем-то занят был в своем кабинете. Эмма уложила уснувшего сына в постель, заправила одеяло и пошла проведать мужа. Тот делал заметки в журнале. Заметив заглянувшую в кабинет Эмму, Томас чуть изогнул уголок рта. Он казался недовольным, но Эмма знала, что это была улыбка. – Чарли уснул. Спускайся на ужин. – Секунду, дорогая. Эмма кивнула и уже хотела пойти вниз, как вдруг Томас окликнул ее: – Эмма… Она вновь заглянула в кабинет. Томас хотел что-то спросить у нее, в его глазах светилось беспокойство. Но он сомкнул губы, так и не задав вопроса. – Ничего, – сказал он чуть погодя. – Я скоро буду. Эмма улыбнулась ему одними губами и спустилась на первый этаж. Там уже был накрыт стол на двоих, готовые блюда праздничного ужина ждали своего часа под клошами, пахло индейкой, медом, пряностями. Но Эмма в нерешительности остановилась в коридоре между столовой и кухней. Томасу не нужно было спрашивать, она и без слов его поняла. Тот человек с усами – муж уже говорил о нем. И подозрения его казались верными – семья Говардов была в большой опасности. Год назад в Чикаго Эмма уже заметила за собой слежку. Ей, опытной конспираторше, не составило труда различить шпионов, и она успела уговорить мужа спрятаться до того, как агенты Потоцкого ее нашли. После чего через несколько рук она отправила бывшему хозяину письмо. В нем она поклялась: если Потоцкий тронет ее саму или ее семью, его императорское величество узнает обо всех его кознях. Вот только Эмма не могла точно предположить, как ее враг поведет себя. Она надеялась, что Потоцкий согласится забыть о ней, чтобы в ответ она забыла о нем. Но была и другая вероятность. Что Потоцкий попробует ее убрать. И если человек с усами был его агентом, все семейство Говардов могло пострадать. Эмма обняла себя руками, оперлась плечом на косяк двери и глубоко вздохнула, успокаивая сердце, что уже вздумало пуститься вскачь. Она столько всего пережила за четыре года скитаний, что теперь стыдно было бояться теней. И тут в дверь постучали. Эмма вздрогнула. Посмотрела на потолок, наверх, где мирно скрипел пером Томас и дремал в кроватке Чарли. По коже ее пробежали мурашки, волоски на обнаженных по локоть руках встали дыбом. Это могла быть миссис Вуд. Мистер и миссис Лесли. Кто угодно из соседей. Разве не принято было в этой стране поздравлять друзей с Рождеством? Стук повторился. Эмма прикусила губу. Смерть же не стучалась в двери, верно? Она входила без спроса. Эмма прошла через гостиную. На стене висело ружье Томаса. Он за всю жизнь не убил ни одного живого существа, но порой ездил для вида на охоту с товарищами по университету, стрелял поверх осоки, в которой прятались утки. Эмма подумала было взять ружье, но она даже не была уверена, что оно заряжено. А поэтому открыла дверь в ночь, будучи совершенно безоружной. На крыльце никого не было. Фонари над крышей подсвечивали блестящие сугробы и сгущали тьму будущего сада. Голые деревья черным кружевом опутывали дом, не скрывая его беззащитной наготы. Шел снег. Он уже почти замел следы рабочих, разошедшихся с утра. Но прямо к двери, а затем от нее, вели две дорожки свежих следов. Эмма присмотрелась. Следы были от остроконечных сапог на каблуке. Женских сапог. Эмма была в одном платье, и мороз тут же проник под ее кожу. Но дорожки следов гипнотизировали ее, и она сделала один шаг вперед, второй, третий. Остановилась на самом краю крыльца. Всмотрелась в темноту. Прислушалась к вою ветра. Сняла из-под крыши один из фонарей. И сошла в темноту, освещая себе путь на три-четыре шага вперед. Недалеко от крыльца одна из дорожек следов завернула в сторону. Эмма не сразу сообразила, за какой из них ей следовать, посмотрела в одну сторону, в другую. Но тут услышала за спиной скрип снега. Потеряв способность дышать, Эмма медленно обернулась. Между светом фонаря в ее руке и фонаря на крыльце был темный разрыв. И в этом разрыве стояла высокая тонкая фигура, сотканная из тьмы. Эмма подняла фонарь повыше, надеясь разглядеть лицо пришельца. Пришелицы, судя по силуэту пальто. Но та уже и сама шагнула вперед. И свет выхватил из темноты белое, осунувшееся лицо со впалыми щеками. Узнать ее было невозможно. Но Эмма почувствовала, что это была она. Алла. Точно диккенсовский призрак Рождества, пришла к ней в эту темную ночь. – Здравствуй, Леночка. Безжизненность ее голоса пробрала Эмму до глубины души. Это был нежный голос, но ледяной, как прикосновение к мертвой коже. – Этого не может быть, – прошептала Эмма. – Я схожу с ума? – Не знаю. Ты же у нас доктор. Алла говорила немного невнятно, но в голосе ее явно послышался укор. И почувствовав эту первую живую интонацию, поверив наконец, что это правда была Алла, Эмма едва не упала в обморок. А уже в следующий миг бросилась к Алле, намереваясь ее обнять. Но остановилась на полпути. Между женщинами возник револьвер. Эмма не сразу поняла, что его держала Алла. Рука ее, белая, худая, казалась почти прозрачной, а черный рукав пальто растворялся в темноте. Под грозным взглядом старой подруги Эмма сделала робкий шаг назад. Дуло револьвера направлено было в ее грудь. Алла смотрела на нее холодно, презрительно. Волосы ее – коротко остриженные, почти седые и побеленные инеем, – жутковато шевелил ветер. Из ее носа и рта едва выходил пар. – Я ведь сначала не поверила, – тихо произнесла Алла. В голосе ее прозвучала досада. – Я хотела думать, что ты лучше, чем оказалась на самом деле. – Потоцкий рассказал тебе? – сдавленно спросила Эмма. – Да. Почти сразу после ареста. Но тогда я не поверила. А год назад он показал мне твое письмо. Эмма обреченно выдохнула, и от пара, вырвавшегося изо рта, очки ее на миг запотели. – Какое письмо? – попыталась отпереться Эмма. – Наверное, он его подделал… – Леночка, – могильным от безразличия тоном повторила Алла. – Я узнаю твой почерк из тысячи. Повисла тишина, прерываемая лишь завыванием ветра. Алла рассматривала Эмму, держа ее на мушке. Эмма рассматривала ее и не могла понять, как за три года цветущая женщина превратилась в бледную тень прежней себя. Любой вопрос мог стоить ей жизни, но Эмма все равно спросила, не в силах терпеть боль: – Что они делали с тобой? Алла чуть повела плечом. – Держали в тюрьме. Почти не кормили. Не давали видеть белого света. Людей. – Ты выглядишь, точно призрак, – сказала Эмма, чувствуя, как горячая слеза потекла по щеке. У тебя даже впали щеки, настолько ты худая. – Это не от худобы, – возразила Алла. – Из-за цинги у меня выпало несколько зубов. Эмма в ужасе выдохнула, согнулась, едва не упав на снег, и закрыла рот рукой. – А ведь все могло кончиться куда проще, – продолжила Алла. – Я могла бы покончить с собой еще там, на квартире. Отравиться. Но побоялась оставить тебя одну. Елена через силу посмотрела на Аллу снова. – Теперь я бы хотела умереть там, – продолжила Алла. – Без мучений. Так и не узнав о том, что ты сделала. – Но ты выжила, это же чудесно… И ты сбежала! Сумела сбежать! Алла покачала головой. Эмма в изумлении посмотрела на нее. – Меня отпустил Потоцкий, – сказала она. – Он не смог тебя выследить и поручил это мне. И у меня получилось, как ты можешь видеть. – Но зачем?! – в ужасе спросила Эмма.  – Зачем ты согласилась?! – Он пообещал мне встречу с дочерью. И тут впервые в глазах Аллы, совершенно плоских и потухших, загорелись крохотные огоньки. Губы, тонкие, застывшие, чуть дернулись. Эмма вспомнила о Чарли, что ныне мирно спал в доме, и ей стало так горько, как не было еще никогда. – Алла, – вкрадчиво произнесла она. – Я тоже когда-то подчинялась Потоцкому. А затем он решил меня убрать. С тобой будет также. – Если я попытаюсь сбежать, – произнесла Алла. – А если я вернусь назад, если меня снова запрут в крепости, я не буду для него опасна. И может быть, он даст мне увидеть Оляшу. – А если не даст? – Все равно! – от крика Аллы, негромкого, скрипучего, Эмма содрогнулась изнутри. – Все равно лучше умереть, казнив предательницу, а не бесцельно сгнить в тюрьме. Алла посмотрела на Эмму очень внимательно. Уголки ее губ слегка приподнялись, но глаза оставались мертвыми. Силуэт дома за ее спиной казался миражом. Рука с револьвером напряглась, и Эмма сделала невольный шаг назад. – Вижу, ты неплохо провела эти годы, – безразлично сказа Алла. – Хорошо выглядишь. Румяно. – Алла… – Тебя уже ничего не спасет, не пытайся. Эмма сглотнула. И из последних сил вытянулась и подняла подбородок. Выпятила вперед грудь. – Так стреляй. Алла не выстрелила. Медлила. Лицо ее было неподвижно, точно маска. Но где-то в глубине глаз призрачные чувства вели борьбу. – Алла, – еще раз повторила Эмма и, сделав над собой гигантское усилие, шагнула к ней навстречу. Протянула к ней руку с оттопыренным мизинцем, дрожащим на морозе. Алла взглянула на него без всякого выражения. – Оставайся здесь. Еще можно все исправить. – Нельзя, – отрезала она. – Я прибыла не одна. Ослушаюсь – меня убьют. Эмма выдохнула облако пара и притянула к себе руку. – Человек с усами? – Он самый. – Тогда выходит – либо ты, либо я. – Выходит, что так. Эмма обреченно кивнула. – Только не трогай Чарли и Томаса. Прошу тебя. И тут лицо Аллы исказилось презрительной гримасой. Тени на нем были так глубоки, что молодая женщина казалась старухой. – Не строй из себя жертву, – тихо сказала она. – Ты сама во всем виновата. – Ты же знаешь, я не хотела, – прошептала Эмма. – Я ничтожество, это правда. Но я никогда не желала тебе зла. Я любила тебя. Алла ничего не ответила. Ветер усилился. Свет фонаря стал тусклее. Эмма опустила его на снег и выпрямилась перед Аллой. И попросила: – Быстрее, прошу тебя. Лицо Аллы скрылось во мраке. Эмма не могла видеть, что происходило в душе старой подруги. Зато она видела, как дрожала ее слабая рука, которая держалась на одной силе воли. И тут белый палец дернулся, нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел. Эмма зажмурилась, не удержалась на ногах и упала в снег. Но боль… Боли не было. Разомкнув веки, она приподнялась и ощупала себя. А затем в изумлении посмотрела на силуэт Аллы. И белую руку с револьвером, что направлена была в ее сторону. Из дома раздался голос: – Эмма! – кричал Томас. – Эмма, где ты?! Эмма ошарашенно посмотрела на Аллу. И выдохнула вопрос вместе с облаком пара: – Почему? Алла молчала пару мгновений. А потом сказала глухо: – Я не могу. И в тот же миг раздался второй выстрел. Алла исчезла. Что-то стремительное врезалось в ее голову, и темная фигура нырнула в темноту. Эмма застыла от ужаса. А затем, задыхаясь от страха, подхватила фонарь и поползла вперед по снегу. Вскоре свет выхватил из мрака фигуру Аллы. Та лежала на боку – бледная и недвижимая. В виске ее зияло отверстие. Из него на снег лилась горячая кровь. Единственное доказательство, что Алла не была призраком. Эмма едва не задохнулась от ужаса и боли. Взор ее тут же застлали слезы, она подползла к Алле, повернула ее лицом, мертвым лицом, к себе. Заглянула последний раз в стеклянные глаза. Серые, как грязный хрусталь. Прижала к себе мертвое тело, уткнулась носом в седые волосы. И в этот миг раздался еще один выстрел. Пуля врезалась в снег перед ней. Эмма утерла слезы и в ужасе поняла, что не согнись она мигом ранее над телом Аллы, и пуля пробила бы ее голову. Едва чувствуя свое замершее тело, Эмма обернулась. Далеко, в футах десяти от нее, стоял человек, вооруженный револьвером. И она уже почти услышала, как щелкнул его курок. Но тут прогремел еще один выстрел. Оглушительный, он был громче, чем все предыдущие. Эмма испуганно прижалась к мертвому телу Аллы, зажмурилась. А когда открыла глаза, фигура второго пришельца растворилась в темноте. – Эмма! Она обернулась. Томас, неловко покачиваясь, проваливаясь в снег, бежал к ней с ружьем наперевес. Упав на колени перед женой, он коснулся ее щеки и заглянул в глаза. – Ты ранена?! – с придыханием спросил он. Эмма замотала головой. – Боже… Спасибо, господи! Томас через силу поднялся. Эмма попыталась его удержать, но муж даже не заметил ее слабой попытки. Взяв фонарь, он поплелся медленно в сторону, откуда явилась тень, и вскоре свет выхватил силуэт убитого им человека. Несколько секунд Томас вглядывался в его лицо, а затем сказал: – Это человек с усами. Эмма шумно выдохнула. Затем посмотрела на Аллу. В ее руках она сделалась совсем невесомой, и казалось, что она вот-вот рассыплется снежинками и улетит по ветру. Эмма невольно вспомнила, как Алла точно также лежала у нее на коленях в Одессе. В жаркой, громкой, многолюдной Одессе. В совершенно иной жизни. На глазах Эммы снова выступили слезы. Скатившись под собственной тяжестью по ее щекам, они упали на лицо Аллы. На когда-то красивое лицо, полное жизни, но теперь напоминавшее старую восковую маску. Томас увел Эмму в дом. Отмыл ей руки от крови. Помог переодеться. Отвел в комнату сына, посадил у его кроватки. А затем сказал вкрадчиво, ласково, вглядываясь в лицо жены, что разучилась понимать человеческую речь: – Эмма, послушай внимательно. Главное, что ты жива. Что Чарли жив. Остальное – неважно. Все будет хорошо. Обещаю тебе. Эмма кивнула из последних сил. Следующие два часа, а может три или четыре, она бездумно качала кроватку сына. Лицо Аллы, грязно-белое, цвета зубов, стояло перед ее глазами. Очень долго Эмма сидела в полумраке. Затем какой-то порыв поднял ее на ноги, и она, пошатываясь, подошла к окну. Отодвинула занавеску и увидела Томаса. Тот орудовал лопатой – закидывал снегом черный квадрат земли. От этой картины Эмму замутило. Едва сдержав рвотный позыв, она на ватных ногах спустилась вниз. Ужин остыл. В доме уже не пахло Рождеством – коридоры захватил запах сырости. У двери Эмму встретил Томас. Он выглядел изможденным. Увидев жену, Томас попытался улыбнуться, но уголки его губ лишь нервно задергались и обвисли. Лицо его было неестественно белым. – Как ты? – немного невнятно спросил Томас. – Нормально, – ответила Эмма, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. – А ты? – Тоже. Лопата немного голова. Эмма бездумно кивнула. Но спустя миг поняла, что муж сказал какую-то чушь, и в изумлении взглянула на него. Томас совершенно спокойно разделся, но Эмма тут же испуганно вырвала пальто из его рук. Муж посмотрел на нее с легким изумлением. И тут Эмма поняла. – Томас, – холодея, сказала она. – Подними руки. Муж сначала не понял ее. А затем понял, улыбнулся, причем почти правильно, пусть Эмма и видела, что это далось ему тяжело. – Не волнуйся, все хорошо, – сказал он. И прежде чем Эмма повторила свою просьбу, сам поднял руки солнышком. Одновременно и ровно. – Вот видишь? Эмма покосилась на него с подозрением. – Томас, – тихо произнесла она. – Расскажи мне, что ты делал сейчас. Подробно. Томас перестал улыбаться. А затем заговорил. Взволнованно, но уверенно: – Усы взяли лопату и ведро растопило яму. Потом я лег в землю. Человек долго ходил, мне нужно было лить высоко. Я много лил, и вода расходилась. Теперь все в снегу. Эмма в ужасе выдохнула. – Повтори. – Что? – Повтори еще раз. Томас подчинился. Он говорил таким тоном, точно был уверен, что говорит ровно то же самое, что и минуту назад. Но слова – усы, яма, снег, вода, копать и прочие – перемешивались в его речи в совершенно случайном, не поддающемся логике порядке. Эмма прервала мужа. – Томас, – сказала она дрожащим голосом, из последних сил держа себя в руках. – У тебя снова инсульт. Тебе нужен врач. Срочно. Муж посмотрел на нее своими чистыми светлыми глазами и снова улыбнулся. Жуткой улыбкой человека, которому сложно было контролировать себя. – Тебе кажется, – сказал он, положив ей руку на плечо. – Да и как я оставлю лопату. В глазах Томаса засветилась тревога. Эмма поняла, что он хотел сказать, но оттого еще настойчивее потянула его в гостиную, насильно уложила на диван. Томас пытался удержать ее руку, но она вырвалась, заметалась по коридору. Лихорадочные мысли путались. Был сочельник, в больнице едва ли можно было кого найти. Но если сторож ее пустит, она и сама возьмет все необходимое. Зря что ли училась столько лет?! Схватив с полки ключи, она уже почти выбежала на улицу, но тут в коридоре вновь возник Томас. Взгляд его был пустым, но настойчивым, как у пьяного человека. Он шатался, но когда постарался удержать Эмму за плечи, вложил в руки весь остаток сил. Эмма попыталась отмахнуться от мужа, умоляла его вернуться на диван, но он сопротивлялся еще сильнее и говорил: – Ты копаешь кровь. Тебя могут налить. Тебе нельзя в яму одной. Сквозь совершенный беспорядок слов Эмма по одной интонации уловила смысл, и глаза ее наполнились слезами. Но, переборов себя, она вырвалась из хватки Томаса. Бросилась к двери, Томас – за ней. С надрывом он крикнул: – Ты упадешь! И застыл. Застыл, точно вспомнил что-то. Эмма тоже замерла и в ужасе посмотрела в пустые его глаза. Томас немо пошевелил половиной рта. А затем грохнулся на пол. Совершенно потеряв способность мыслить и чувствовать, Эмма сползла по двери на пол вслед за мужем. Наверху, напуганный глухим ударом, заплакал в кроватке Чарли. А за окном вместе с ним выл ветер.