Последняя папироса

За полчаса и вплоть до выстрела Рассказ Елены походил на горячечный сон. Обман отца и Татьяны Николаевны показался шуткой по сравнению с ним. Со дня, когда Ольга похоронила мать, та была жива не два года, а три. И погибла не на Заячьем острове в центре Петербурга, а на противоположной стороне земного шара. Ольга чувствовала, как тело слабеет, как его охватывает жар. Мысли путались. Еще четверть часа назад Ольга была уверена в том, что делает. Ей только и оставалось, что дожать Елену, застрелить ее, после чего отдаться в руки судьбы. Но теперь все изменилось. – Где это место? – спросила Ольга, чтобы отпустить мешающую ей боль. – Где ваш муж похоронил ее? Елена, что давно уже устала лить слезы, опустошенно произнесла: – Там, где теперь клумба. Я посадила розы в память об Алле. Ну конечно – та самая жуткая клумба. Ольга кивнула. Сдерживая слезы, стараясь прогнать прочь образ матери – мстительного призрака, – она попыталась трезво рассудить, что же такое надломилось в ее душе с этим знанием, что поменялось. Мама пошла на сделку с врагом. Но не из слабости, а потому что хотела восстановить справедливость. А еще увидеть ее – Оляшу – хотя бы раз. Ради этого она переступила через себя. А затем… Ольга все же ощутила, как ком встал в горле. А затем мама умерла самой ничтожной, случайной смертью. Умерла из-за мести. Умерла из-за того, что не довела задуманное до конца. Была убита собственным милосердием. – Уж лучше бы она покончила с собой, – прошептала Ольга. – Вряд ли бы сумела, – возразила Елена. – У нее не было оружия. Быстро бы не смогла. Ольга посмотрела на Елену очень внимательно. Оценивающе. Рука с револьвером, еще миг назад ослабшая, вновь отвердела. Елена, что до того смотрела перед собой пустым взглядом, встрепенулась. – Оля, прошу! Ты же понимаешь, все вновь закончится скверно. – Почему же? – спросила Ольга. – За мной нет хвоста. Кто меня остановит? – Луиза и Джимми. Они услышат тебя. Ольга усмехнулась. – Вы уверены? Джимми спит, как младенец. Его храп слышно в коридоре. – Луиза его разбудит. Она сама спит чутко. – Но почему-то она до сих пор не явилась. Странно, не правда ли? Елена встревоженно вздохнула. – Где моя служанка? – нервно спросила женщина. – Не переживайте. Она на почте. Со срочной телеграммой в "Ди-ди-эйч". Елена улыбнулась. – Луиза не поверила бы тебе. – Верно. Но она поверила Чарльзу. И тут улыбка исчезла с лица Елены. – Что? – растерянно спросила она. – Вы… Ты и моего сына сумела обмануть? – Нет, – пожала плечами Ольга. – Просто он знал, что по своей воле говорить вы не станете. А ему хотелось узнать правду. Елена от изумления даже рот приоткрыла. Мысль ее обратилась вовнутрь, глаза забегали, затрепетали веки. Она не была возмущена, а скорее недоумевала. Так, как если бы ее перестала вдруг слушаться собственная рука. Ольга сама не слишком верила в то, как все обернулось. Но все случилось как случилось. После разговора с матерью Чарльз Говард вышел на крыльцо, где его ждала Ольга, и сказал: – Вы можете с ней поговорить. Если нужно увести Луизу – я уведу. Ольга удивилась. – Вы оставите меня наедине с вашей матерью? – недоверчиво спросила она. – А если мне не понравится правда, которую она расскажет? Чарльз открыл перед Ольгой дверь. Она приняла приглашение, но пока проходила мимо, глядела неотрывно в глаза неожиданному союзнику. Темные и непроницаемые глаза. – В таком случае ей придется оправдаться. А если не сумеет… – Чарльз слегка покачал головой. – Главное, скройтесь вовремя. – Почему? – Завтра днем я приеду сюда с полицией. Ольга остановилась. – Это ваша мать попросила? Чарльз кивнул. Руки Ольги сжались в кулаки. – Вот же… – Она шумно выдохнула. – Ладно. Другого я не ожидала. Чарльз кивнул. – Подождите здесь. Я уведу Луизу. Скажу, что мне нужно переправить бумаги в город, и отправлю ее на почту. У вас будет где-то час. – Спасибо, что помогаете, мистер Говард. – Я не помогаю вам, Ольга. Луиза не оставит хозяйку по своей воле. А я не хочу, чтобы она пострадала. Десять минут спустя Ольга увидела из окна, как Чарльз и Луиза спустились с крыльца и пошли в сторону "Форда". Придерживая одной рукой края платка, другой Луиза принимала от Говарда-младшего одну бумагу за другой. Ольга сомневалась, что в них было что-то действительно важное, и даже не была уверена, что Луиза умеет читать, но та слушала Говарда с видом самым ответственным. Ольге стало ее жаль. Сложно было представить, какую боль старая служанка испытает, когда осознает свою ошибку. А тем более, если поймет, что ее предал сам хозяин, ее воспитанник. Ольга присмотрелась к фигуре Чарльза – длинной и черной, подвижной и загадочной. Пока они ехали обратно, лицо его было так же непроницаемо, каким, должно быть, было в тот день, когда он наблюдал из окна машины спровоцированное им же столкновение рабочих с полицией. Быть может, он чуть более сосредоточенно глядел на дорогу и немного крепче сжимал руль – но на этом все. Неужели чернота секретов Елены была настолько заразительна? Сама Елена, казалось, тоже в это не верила. Лицо ее выражало то ли злость, то ли презрение, то ли удивление, то ли разочарование. Нескоро она вспомнила о существовании Ольги. А когда вспомнила, подняла на нее обреченный взгляд и спросила: – Значит, на помощь мне никто не придет? Ольга усмехнулась, крепче сжав револьвер. Перед глазами ее возникла мама, истерзанная тюрьмой, что точно также много лет назад целилась в старую подругу. Почему же ей так сильно не повезло? Почему она встретила Елену, а не кого-то вроде Зельды. – Конечно, – с ожесточением произнесла Ольга. – Закономерный итог вашего предательства.  Елена несчастно улыбнулась. Перед глазами Ольги возник их с мамой портрет. Мама так доверчиво обнимала подругу на нем, так ласково. Она ей верила. Она, вероятно, ее любила. А если любила так, как Ольга любила Зельду, и как Зельда любила ее, то предательство Елены невозможно было простить. Огонь в камине был единственным источником света, и в комнате царил полумрак. В нем Ольга против воли вспомнила из длинной своей жизни одно особенное мгновение – крошечное, но яркое, как полярная звезда среди множества тусклых брызг остальных звезд. Ольга уже укладывалась спать, когда Зельда постучалась в ее комнату. – В моем матрасе клопы. Ольга, морально настроенная отоспаться последний раз в жизни, замялась. – Помочь вытряхнуть? – Да к черту, мы последний день на этой квартире. Можно поспать у тебя? – Ложись уже. – Спасибо, Ёжик. Ольга потушила свет. Под недовольный скрип пружин она отвернулась к стене и закрыла глаза. Но сон почему-то не шел. Зельда не издавала ни звука, но Ольга спиной ощущала присутствие подруги. И тут она поняла. – Клопы? – шепотом спросила она. – Ты испугалась клопов? Ты? Несколько мгновений длилась тишина. Ольга уже успела подумать, что Зельда уснула, когда она ответила: – Они маленькие диверсанты. Опасные, как мы. Ольга повернулась к ней лицом. Зельда лежала на спине, откинув в сторону голову, и смотрела прямо на Ольгу. В темноте лицо ее, не исчерченное игрой света и тени, казалось как никогда мягким. Она что, заболела? Откуда эти многозначительные фразы? – Зельда, какие клопы? – устало спросила Ольга. – Что тебе от меня надо? Зельда снова немного помолчала. Как же это было не похоже на нее. – Я не хочу, чтобы ты стреляла, – наконец сказала она. Если бы Ольга стояла, сердце ее улетело бы в пятки, но теперь оно лишь нелепо плюхнулось на другую сторону ребер. На языке крутился какой-то вопрос, но она все никак не могла его поймать. – Ты не доверяешь мне? – спросила она, лишь бы что-то спросить. – Боишься, что промажу? Что испугаюсь? Что… – Да люблю я тебя, идиотка! Зельда выдохнула эти слова, резко развернулась и уткнулась лицом в подушку. А затем глухо зарычала. Ольга в изумлении смотрела на нее. И когда смысл слов Зельды дошел до нее, она почувствовала, как в груди что-то затрещало, а затем – рухнуло. И впервые в темноте комнаты, потерянной в огромном мире, она вдруг ощутила, как счастье, невыразимое счастье, разбежалось по телу. Оно было невыносимым, как щекотка, но таким ярким, таким лучистым, что Ольга не сумела удержать себя на месте, привстала на локтях, потрясла Зельду за плечо. А когда та повернулась, быстро прильнула к ее губам – сухим, но очень горячим. В ужасе от того, что сделала, Ольга тут же хотела отстраниться, но теперь уже Зельда не пустила ее, обвила руками ее шею и притянула к себе. Горячие губы ее приоткрылись, и она ответила на поцелуй, после чего Ольга сделала то, что давно хотела – запустила пальцы в эти очаровательные кудряшки. А затем, опустившись по лесенке из поцелуев от губ к плечу, уткнулась в мягкие волосы лицом, чувствуя, как косточка и кончик носа Зельды щекочут ее шею. Сильная рука обвила ее талию, прижала ближе к себе, и всего за какое-то мгновение они стали одним целым, теплым клубочком в охваченной зимой стране. У них не было времени говорить. Наощупь, порывисто, слишком напористо и необдуманно они сделали то, чего так желали. А после этого, прижавшись тесно-тесно, провалились в жаркий, черный сон, столь необходимый перед важным делом. Покидать его было мучительно. Но Ольга бережно хранила в памяти тот миг, когда услышала сквозь сон биение родного сердца, когда почувствовала щекой теплую кожу и терпкий ее запах. Когда открыла глаза и увидела призрачные волоски на груди Зельды, сверкающие золотыми ниточками. Когда почувствовала затылком прикосновение твердого подбородка и ощутила на плече своем трепет дрожащих во сне пальцев. Но прошло лишь мгновение, и Ольга вскочила, разбудила Зельду, и обе они принялись лихорадочно собираться. Ни минуты лишней не было у них для объяснений. Они говорили по делу, ровно, даже еще грубее, чем обычно. Затем всю дорогу на конке Зельда молчала, а Ольга, возбужденная важностью дела и смущением, отпускала нелепые шутки и невольно краснела, когда резкие повороты вагона сталкивали ее и Зельду плечами. Но когда они уже оказались на вокзале, когда почти достигли путей, где должен был появиться в окружении свиты генерал, когда от него их отделял лишь узкий проем между двумя рядами дверей, а Ольга уже готова была толкнуть одну из них и выйти на улицу, Зельда придержала подругу за руку. Ольга остановилась в замешательстве, точно взявшая след собака, которую вдруг дернули за поводок. Зельда была смущена не меньше. Губы ее, красные, потрескавшиеся на морозе, дрожали. Рука Ольги, только что вытащенная из муфты, была горячей. Перчатка Зельды же – холодной, как камень. – Помни обо мне, – тихо сказала она. – До конца. Ольга сжала руку Зельды. В горле встал ком, и она сделала над собой усилие, чтобы ответить: – Обещаю. До последнего вздоха – мы вместе. Зельда уверенно кивнула. Украдкой отвернув шарф Ольги, она поцеловала ее сухими губами и, придержав ее за плечо, первой вышла в морозный день, покинув теплый полумрак. Зельды уже шесть лет как не было. Столько дней минуло с того мгновения, когда в памяти запечатлелся стройный силуэт ее черного пальто на фоне ослепительно-белого снега и голубого январского неба. Но даже теперь Ольга могла вспоминать с теплотой все пережитое, согреваться огнем воспоминаний в темноте и холоде новых времен. А вот Елена… Ольга вспомнила, как присматривалась получасом ранее к ней спящей. Она улыбалась во сне, но улыбалась тревожно, точно видела приятный, но запутанный сон. И когда трепет ресниц ее стал слишком заметен, а по щекам поползли морщины, Ольга не выдержала. Эти призраки чувств, эти проблески чего-то потаенного, скрытого, раздражали Ольгу, точно едва заметный мотылек, порхающий вокруг лампы. Он то появлялся, то исчезал из виду, но когда пролетал мимо источника света, отбрасывал огромную тень, что затем мгновенно растворялась, будто ее и не было, но оставляла в душе страх перед ускользающим миражом. Вот и теперь Елена спросила жалостливо: – Так почему ты медлишь, Оля? Но поза ее была крепкой. Она придавала женщине сходство со змей, что была напугана и пока выжидала, но вот-вот готова была совершить смертельный бросок на врага. Даже халат ее из блестящего золотого шелка, облегающий стройную фигуру, подчеркивал это сходство. А особенно усиливал его внимательный взгляд глаз. – Оля? Голос Елены звучал чисто и невинно. Так, будто ни один грех не отягощал ее душу. Будто она не рассказала только что самую жуткую, кровавую историю, которую только можно было представить. Ольга невольно подумала о том, что тоже могла бы в эту секунду все бросить – партию, народ, Голду и остальных товарищей, память о погибших – и раствориться в американском шуме, а этой нации отважных отверженных. Но почему эта мысль пришла ей всерьез лишь теперь, и почему от одного лика ее у Ольги скрутило живот? Рука крепче сжала револьвер. Неужели она не хотела жить?! Не хотела любить?! Быть счастливой?! Но отчего-то она не могла просто взять и… Ольга бесшумно выдохнула. А точно ли так было верно? "Жизнь свою за друг своя" – вот был с детства ее девиз. Отважные и непогрешимые герои-романтики – вот был ее идеал. Но люди вокруг жили обыкновенно, получали степени, создавали семьи, копили капиталы и были счастливы, даже не задумываясь о том, что кто-то страдал за них и по их вине. Так для чего было ей самой подставлять грудь под пули? Особенно теперь, когда она знала, что даже ее мать, непогрешимая Алла Филиппова, в конце поддалась слабости. Здравая была мысль, но сердце упрямо отталкивало ее. А в голове раздавались бодрые голоса юных друзей, с которыми Ольга читала вместе книги о бедственном положении народа, звенел смех крестьянских детей, горели искры их глаз – такие яркие среди грязи и темноты деревенской жизни. Ольга вспоминала и ростовских рабочих, пострелянных, но готовых стоять и дальше за свои семьи против власти, хоть с транспарантом, хоть с оружием в руках. И теперь теплая духота Говардовского гнезда, упрятанного надежно от клыков хищников и плача жертв, все более становилась противна ей. С другой стороны, а что Елене оставалось? Покорно смириться с роком? Еще когда Ольга распутывала червивый клубок ее предательств, она с каждой минутой все меньше чувствовала гадливости. А что если так и был устроен мир? Были ведь люди и похуже Елены – вот тот же Азеф, что с первого дня в партии был шпионом и провокатором. Он ведь тоже где-то прятался от мести товарищей и уже придумывал, наверное, как будет оправдываться, если однажды угодит им в руки. Имела ли смысл борьба, если весь мир был черен, как Азеф, ну или сер, словно тяжелое осеннее небо, мутен настолько, что разглядеть глубокую чистоту его не сумел бы никто? Елена говорила о прощении, о примирении. Выглядела она жалко, но разве мало было на свете слабых людей? Да и не назвать ее было слабой – каких только усилий ей стоило отстроить заново свою жизнь. Вот только сердце у нее было… и не гнилое, и не честное – сложное. И как можно было судить человека во всем его многоцветии? И где провести стоило бы границу меж скверным человеком и достойным? Ольга нахмурила брови. Ведь и Голда, и Зельда, и другие ее товарищи, да и сама она в чем-то были слабы. И мама тоже. Ольга старалась не думать о том, что она совершила, но мысль упорно возвращалась к этой черной странице. Мама пошла на сделку с врагом. Пошла из безысходности, из мотива не самого низменного, но личного. Впрочем, это никак не искупало грехов Елены. И того, что мама страдала по ее вине. Изменилось лишь одно: Ольга придумала план лучше, чем прежний. – Я убью вас, не волнуйтесь, – сказала она Елене жестко. – Но начала вы напишете мне кое-что. – Смысл? – усмехнулась Елена. – Если вы все равно меня убьете? – Я могу убить сразу. А могу делать это долго и мучительно. Нервная ухмылка сползла с лица Елены. Ольга и представить не могла, в какой вселенной сумеет опуститься до пыток, но постаралась предать своему лицу выражение жесткое и бескомпромиссное. И Елена, казалось, поверила. На несколько секунд дыхание ее прервалось. Она замерла, как змея перед прыжком. А затем вдруг бросилась к Ольге стремительно. Та, не ожидавшая такой прыти от пожилой женщины, отшатнулась неловко, но успела увести в сторону руку с револьвером и не дать обезоружить себя. Елена, не удержав равновесия, врезалась в спинку кресла. Воспользовавшись тем, что она повернулась спиной, Ольга толкнула ее в бок. Кресло отъехало, и Елена грохнулась на колени. Ольга же, подавив порыв ей помочь, отошла назад и вновь вытянула перед собой револьвер. – Не вставать, – приказала она. Елена тяжело оперлась на стол и подняла голову. Дыхание ее сбилось, воздух вырывался через рот, к нижней губе прилипла прядь волос. Выглядела она растерянно и жалко. – Только святые умирают смиренно, – пояснила она. – Я должна была себя защитить. – Вышло скверно. – Не спорю. Ольга перевела дух. Думать и не думать одновременно о своем плане было невыносимо, но необходимо. – Надеюсь, пишете вы лучше, чем деретесь. Ольга бросила на стол карандаш. А затем приказала: – Вырвите лист из журнала. И пишите. Елена повиновалась. Она аккуратно подобрала ноги, лицо ее вновь сделалось невозмутимым и холодным, как в день их с Ольгой встречи. Поставив карандаш у края листа, она спросила: – Что писать? – Я продиктую. – Ольга перешла на английский. Елена посмотрела на нее снисходительно, но покорно начала писать. – Я… Эмма Говард или же Елена Михайловна Беляцкая… тридцать лет назад… совершила преступление… против товарищеского долга и нравственности… я сознательно… выдала полиции… две конспиративные квартиры… что привело к аресту… и гибели нескольких товарищей… в числе которых были Николай Свиридов… Алла Филиппова… – Шульман. – Что? – Она предпочитала девичью фамилию. – Пишите, как сказано! – тихо сказала Ольга. – Филиппова и прочие… После этого… мне удалось скрыться… в США… и шантажом… заставить Потоцкого… забыть обо мне… После чего я… начала новую жизнь… Записали? Елена кивнула. Губы ее были плотно сжаты от досады. – Следующий абзац. В 1885 году… меня выследил… агент русской полиции… Он хотел моей смерти… Но мой муж… покончил с ним… И эта смерть стала причиной второго удара Томаса… Мой дорогой Чарли… Елена оторвалась от письма и растерянно взглянула на Ольгу. – Так это письмо… – Да, ему. – Ольга дернула рукой с пистолетом. – Не отвлекайтесь. Мой дорогой Чарли… – Я не буду писать этого сыну! Он не просит меня! – Вы могли сознаться ему лично, попросить о прощении, но не сделали этого. Теперь уж надейтесь на его милосердие. Так вот, пишите. – Елена рассерженно выдохнула, но подчинилась. – Я слишком долго жила с грузом вины… в надежде однажды позабыть… о своем прошлом… Но оно настигло меня… Ты знаешь… что ко мне… приезжала гостья… Ее визит… разбередил мои нервы… мою совесть… – Ольга! – Елена прервалась и с укоризной посмотрела на нее, точно говорила с ребенком. – Неужели вы хотите обставить все это как самоубийство? Я вас умоляю, это глупость. Пули, пущенные в лоб собственной рукой и чужой, врежутся в череп совершенно по-разному. Любой сыщик поймет, что это профанация. К чему этот… – Пишите! – настойчиво повторила Ольга. Елена бросила на нее еще один тяжелый взгляд и вернулась к письму. – Скоро, – Ольга вновь заговорила спокойно, – я буду мертва… но надеюсь… оставить свет в твоей памяти. Длинное серьезное лицо Говарда-младшего возникло перед ее глазами. "Я в жизни не был счастлив так, как тот мальчик", – сказал он тогда. Жалость кольнула сердце, но Ольга оттого закончила еще тверже, чем хотела: – Я люблю тебя… мой милый Чарли. Елена хмыкнула. Снисходительным взглядом она окинула написанные ею строки. Губы ее сжались в горькой улыбке. – У тебя плохой английский, – сказала она. – Ты не чувствуешь язык. Чарли не поверит, что это писала я. Позволь мне хоть поправить, прошу. Елена позволила себе обернуться. Ольга сказала невозмутимо: – Нет. – Она указала свободной рукой к своим ногам. – Лист ко мне. Быстро. Елена подчинилась. Лист проскользил по полу к ногам Ольги, и она подняла  его, не сводя револьвера с врага. Поглядывая на Елену, она пробежалась глазами по написанному ею. Все было идеально: два четких абзаца, никаких подозрительных закорючек. Ольга добилась, чего хотела, но не могла поднять от листа отяжелевшего взгляда. Но краем глаза видела, что Елена смотрела на нее исподлобья, со страхом, но совсем не затравленно. Выжидала. – Не могу понять твоего милосердия, – проговорила она наконец. – Ты велела мне написать Чарли, но не дала подобрать слов – отчего? Ольга продолжала невидящим взором рассматривать письмо. – Я пожалела его, не вас. Краем глаза Ольга заметила, что Елена дернулась, и сделала угрожающе резкий шаг вперед. Елена замерла, но когда их с Ольгой взгляды встретились, неожиданно улыбнулась. – Оля… – выдохнула она так приторно, что у Ольги скулы свело. Но затем она взглянула в голубые, чистейшие глаза Елены, и все-таки что-то дрогнуло внутри. Играла ли она – да кто мог сказать? Если и играла, то жила совершенно искренне своей ложью, а значит, чувствовала ею, любила ею. Рука Ольги дрогнула. И прежде, чем она успела вспомнить, что записка с доказательством самоубийства была у нее, что ей уже ничего не мешало действовать, с губ сорвался вопрос: – Что – Оля? Елена улыбнулась еще нежнее, хотя лицо ее уже начинало превращаться в гримасу. Она сняла очки, положила их на стол. Глаза ее стали еще больше, выразительнее, добрее, и Ольге приходилось делать над собой усилие, чтобы и взгляда не отвести, и не провалиться в прозрачную голубую бездну. – Ты все равно убьешь меня, ведь так? – с показным смирением спросила Елена. – Что же, думаю, я готова. – Она обернулась и посмотрела на портрет мужа. Говард-старший, совершенно не похожий на своего сына, ответил жене сдержанным молчанием. – Пришло время нам с Томасом встретиться вновь. Я ведь как раз догнала его: через месяц мне стукнуло бы шестьдесят… Шестьдесят. Маме было двадцать шесть, когда она умерла. Точнее двадцать девять… Эта женщина пережила ее вдвое. Прибавила украденные у подруги годы к своим. И тут, точно издеваясь, произнесла: – Смерть мне не страшна. Палец на курке дернулся. Ольга чувствовала, как учащается сердцебиение. – Позволь мне кое-что сказать тебе, – добавила Елена. – Честно сказать. Ольга едва не выругалась, но не шелохнулась – только крепче сжала револьвер. К горлу ее подкатывала злость, но вместе с ней и горечь. – Вы наговорили достаточно, – произнесла она ровным тоном, стараясь, чтобы ни одно лишнее чувство не ускользнуло вслед за ее словами. – Я уже все про вас поняла. Елена кивнула, но улыбка так и не сходила с ее губ. Ольга начинала нервничать. Она понимала, что ничего не мешало ей действовать, но почему-то не могла. – Разумеется, – непринужденно сказала Елена. Ее тон, все более уверенный, Ольге не нравился. – Мы и так слишком много говорили обо мне. Я хочу, до глубины души хочу поговорить о тебе, Оля. Ольга стиснула зубы. Но прежде чем она успела возразить, Елена добавила назидательно: – Не о твоей матери. Не о твоей подруге… Ольга крепче стиснула револьвер. – Не о твоей партии. Не о твоей стране… Ольга уже и не помнила о том, какой она была, Россия, и сердце ее вдруг заныло. – А о тебе, Оля. Она едва расслышала эти слова, но интонация… слишком воздушная, чтобы быть притворной, все-таки проняла ее. Ольга даже не успела заметить, как Елена приподнялась в более уверенную позу, но все еще держала перед собой револьвер, ожидая следующих слов и стараясь дышать спокойно, а не так, как требовало колотящееся сердце. Было очень душно. Елена сняла платок, обнажив шею и грудь. А затем обвела взглядом гостиную – но так, как сделала бы это, прощаясь с жизнью, а уверенно, с надрывом, как хозяйка положения. – Хорошо, не правда ли? – спросила она. – Теплый дом, книги… За окном свободная страна… Есть воля мыслить, воля действовать… Воля любить. Воля быть счастливой. Счастливыми. Ольга запуталась совершенно – она не понимала, что думает, что чувствует. Но непрошенная ласка этих слов покоробила ее душу. Она взбрыкнулась и обронила невольно клише, что давным-давно болталось в душе, как провалившаяся в бутылку пробка: – Мещанство. Елена посмотрела на Ольгу с укоризной. – Ты порицаешь то, чего не знала, – вкрадчиво сказала она. – Когда-то и я была уверена, что счастье есть порок ­– первый муж меня убедил… Воспоминание о мамином товарище по несчастью неожиданно больно отозвалось в душе, и Ольга пропустила в речи Елены ощутимый кусок. Она очнулась лишь тогда, когда снова услышала свое имя. – …поверь мне Оля, просто поверь… – продолжала Елена. – Я научила читать многих рабочих… Но двоих, а то и многих других, обрекла на смерть. – …я потеряла десятки товарищей… И кто же был в этом виноват? – …я провернула столько революционных дел… И обесценила все предательством. – …и как бы не прославляла я раньше жизнь между явкой и каторгой… Ее бравада поблекла бы перед искренностью такой жизни. Елена отчего-то заплакала. Ольга не поняла, к чему та вела. В голове ее гудело… что-то. Не мысли и не чувства, а тяжелая масса неразрешенных противоречий. Она думала обо всем, что Елена рассказала. Об этой жуткой истории. О трех жизнях, оборвавшихся под Рождество. Как только Елена могла говорить спокойно, когда еще недавно она рассказывала об этих ужасах? Елена промокнула слезу шейным платком. Взгляд ее не отрывался от Ольги. Та же не шевелилась, хотя внутри ее бурлила темнота. – Ты любишь Аллу, – сказала Елена, и Ольга вздрогнула, – и будешь любить, несмотря ни на что. Я понимаю тебя. Я тоже ее люблю. Даже после того, как она пыталась убить меня. Но… Темнота внутри зарычала, и пока Елена договаривала фразу, которую Ольга уже не расслышала, она подняла револьвер выше – от груди Елены к высокому ее лбу. Та тут же испуганно вздернула руки и поговорила вкрадчиво: – Она лишила тебя матери – не отрицай! Против воли заставила тебя с детства думать о долге, о народе, о деспотизме и прочей ерунде. О ерунде – вся жизни ее, что ли, была ерундой? – Она лишила тебя выбора! Своего пути! И я уверена… – Елена сделала глубокий вдох, набирая в грудь воздуха. – Я уверена, Алла сама не была бы тому рада… Как и тому, что предательница смела говорить за нее. – …И если я еще могу что-то сделать, дабы искупить вину перед ней, то я хотела бы просто сделать ее дочь счастливой… Ольга не знала, что сказать. Она чувствовала, как капельки пота выступали на ее лбу, на ладонях, как револьвер выскальзывал из руки. Ощущала, что горела всем телом. Ольга слушала подобные речи уже третий день, но из раза в раз они гипнотизировали ее, как в первый. Она пыталась прийти в себя, пока Елена на полу силилась отдышаться. Но много времени это не дало. Вскоре Елена заговорила вновь, причем заговорила еще более заискивающе. – Мне понравились дни, проведенные с тобой, – мягко сказала она. Ольга разрывалась между желанием обнять ее и спустить курок. – И если это были последние дни моей жизни, то я рада, что потратила их вот так. Что вернула тебе хоть немного покоя. Покоя?! Ольга едва не расхохоталась, но следующие слова ввели ее в ступор: – …если ты вдруг передумаешь, то прошу – оставайся со мной… Елена плакала. По-настоящему. – Ведь знаешь, я привязалась к тебе за эти дни. И даже после вот этого, – она кивнула на Ольгу, – мне кажется, мы смогли бы все преодолеть… Наверное, также ее на первых парах увещевал Потоцкий. – Стать семьей. И тут Елена вздохнула, посмотрела умиленно, то ли на гостью, то ли на саму себя и благородство свое со стороны. Ольга почувствовала, как в груди что-то надорвалось, и невольно сделала шаг назад. Она попыталась избавиться от чар, что гасили в душе ее сопротивление, но те против воли приманивали ее. Рука с револьвером слабела. И пока Ольга пыталась сосредоточить взгляд на Елене, та поднялась с пола. Ольга отшатнулась, вытянула перед собой руку с револьвером – дрожащую, неестественно изогнутую. И тут поняла по размытому ее силуэту, что в глазах стояли слезы. Елену Ольга почти уже не видела, но ощущала, как тень ее приближается. Ольга не понимала, как близко той удалось подкрасться, но не двигалась с места. До того мига, когда почти у самого лица своего почувствовала холодную руку. Руку Елены? Или мамину руку? – Прошу тебя, – прошептал женский голос, – еще не поздно все исправить. Ольга глядела в пустоту, в миражи и пятна света, за которыми рисовались картины прошлого и несбывшегося настоящего. Позади длинной тени, что подобралась совсем близко, разгорался теплый сияющий ореол. Не спуская с прицела тьму, но обращаясь к свету, Ольга сказала: – Ты права. И невозмутимо нажала на курок. Выстрел грянул точно издалека. Ольга не была готова к отдаче, но некая внутренняя сила поддержала ее изнутри, стала на мгновение ее стержнем. Женщина удержалась на ногах, предплечьем руки с револьвером вытерла слезы. Другая ее рука сжала письмо Елены. Ольга увидела и ее саму. Елена грохнулась ногами на пол, а спиной – на край дивана. Руки ее были раскинуты в стороны, халат распахнулся, обнажив корсет и ноги в домашних туфлях. Тонкие брови точно прилипли дугами к середине лба, дыхание тяжело вырывалось из груди, как будто Елена поверить не могла, что все еще дышала. А взгляд ее прикован был к камину, где между кирпичей в замазке чернела точка пули. Ольга пригладила волосы и сунула револьвер в карман. – Промазала, – спокойно сказала она. Елена оторвала взгляд от камина и ошарашенно взглянула на Ольгу. Ее растерянный вид вызывал удовлетворение. – Оля… – выдохнула она. – Так ты… Елена не сумела договорить, ведь из груди ее вырвался тяжелый выдох. Ольга посмотрела на нее, напуганную и беззащитную, без всякого сожаления. Затем подошла к камину, по пути смяла в комок листок с признанием. Елена неотрывно следила за движениями ее пальцев. Ольга сунула в карман револьвер. После достала пулю, убрала ее следом. А затем взглянула в глаза Томасу Говарду. И с сочувствием к человеку, что пожертвовал жизнью ради предательницы, вздохнула. – Ну что, Доктор, – обратилась она к Говарду-старшему, – простим ли мы вашей жене ее ложь? Елена издала тихий вздох. Неестественная улыбка Говарда-старшего ничего не ответила Ольге, но она все равно сказала: – Должно быть, простим. И взмахнула рукой, направляя скомканный листок в огонь. Елена, что до того не имела сил подняться, вдруг вытянулась, пытаясь заглянуть за спину Ольги, рассмотреть горящую бумагу в огне камина. Но едва ли сумела увидеть хоть что-то помимо языков пламени. Ольга же сунула руки в карманы и безразлично взглянула на Елену. Та подняла на нее голубые глаза. – Так ты прощаешь меня? – тихо спросила она. Ольга почувствовала, как ком вновь подступил к горлу. – Я уже говорила, – ответила она. – Я попытаюсь. Елена поднялась на ноги, неловко пошатываясь, а затем коснулась осторожно плеча Ольги. От превосходной осанки ее осталась бледная тень. Елена ссутулилась и, если бы не внушительный рост, стала бы похожа на сгорбленную старуху. Она протянула Ольге руку, оттопырила сморщенный и дрожащий мизинец. Ольга помедлила секунду, а затем, преодолев-таки брезгливость, пожала его своим. – Спасибо тебе, Оля, – сказала Елена. – Не за мою жизнь, она уже близится к закату. А за то, что не повторила ошибки Аллы – не сгубила свою. Ольга промолчала, глядя Елене в глаза. Та добавила: – Если ты будешь нуждаться в моей помощи… – Не буду, спасибо. Ольга убрала руку Елены со своего плеча. И в этот миг дверь гостиной распахнулась. На пороге возникла Луиза. Переводя взгляд с одной женщины на другую, она что-то шептала, не в силах отдышаться. – Я слышала… – растерянно говорила она, но Ольга перебила ее. – Должно быть, вам показалось. Верно, Доктор? Луиза замешкалась и взглянула опасливо на хозяйку. Та набрала воздуха в легкие и быстро проговорила: – Да, спасибо за беспокойство Луиза. Можешь идти спать. Луиза ушла не сразу. Дважды она возвращалась с формальными вопросами, но хозяйка с настойчивостью неожиданной в совершенно растерянном человеке отсылала ее. И лишь когда тяжелые шаги совсем стихли в глубине коридора, Ольга удовлетворенно взглянула на Елену и сказала: – Что же, и мне пора. Спокойной ночи и тихой совести вам, Доктор. Елена окликнула ее на пороге. – Ольга. Женщина обернулась и вопросительно взглянула на хозяйку дома. Лицо последней было трагически вытянуто, как у Пьеро. Казалось, Елена помолодела на пару десятков лет. – Оля, исполни последнее желание Аллы. Навести ее. Ольга без труда кивнула. Она и сама собиралась это сделать. Небо и не думало светлеть – стояла темная осенняя ночь. Ольга вышла на крыльцо, намереваясь снять один из фонарей, как Елена в роковое Рождество. Но теперь вместо керосиновых фонарей под крышей горели газовые. И Ольга шагнула в темноту, полагаясь лишь на свое чутье. На тоску, что точно компас "Дункана", привела ее через полсвета к могиле матери. Ольга обогнула темнеющие во мраке кусты, деревья, вышла по камням дорожки к островку роз. Сами цветы она едва различила под тусклым лунным светом, но почувствовала их благоухание. Стопы ощутили каждый камушек, каждую неровность земли. Ольга закрыла глаза и постаралась запомнить себя в этой минуте, в этом месте. Рядом с матерью в последний раз. Она боялась думать, как именно Говард похоронил ее. Как глубоко выкопал яму, в какую позу положил, как далеко от ее убийцы. Но это было и не важно. Оболочка была не важна. Главное, что мама была рядом. Как и пожелала в последние мгновения жизни. Ольга смахнула с глаз слезы и убрала руки в карманы пальто. В одном нащупала портсигар, внутри которого лежала та самая папироса, что могла бы лишить ее мать мучений. А в другом – крохотный комочек бумаги. Оружие куда опаснее яда или пули. Ольга улыбнулась. Если бы Зельда ныне видела ее, то точно бы гордилась.