Последняя папироса

На следующий день после выстрела Сон Елены был черным и долгим. Проснулась она от резкой боли в спине и ноющей – в коленях: не рассчитаны были ее старые кости на бои без правил. Когда Елена разомкнула веки, глаза ее еще долго привыкали к свету, а голова – к мысли, что она еще жива. Примерно также было в тот самый день, когда погибли Алла и Томас. Когда она проснулась с мыслью, что не хочет жить. Но приказала себе думать, что так будет не всегда. Что у той самой ночи, когда умерли два самых близких ее человека, будет "неделя после", "месяц после", "год после". Что однажды она проснется, пойдет по делам и не вспомнит даже, что под высаженными ею розами покоилась ее подруга. Что воспоминание о той ночи забудется, как дурной сон. Ольга напомнила о нем. Но все же тот день был далеко. И Елена надеялась, что в это раз у нее уйдет меньше времени, чтобы его забыть. Главное, что она была жива. И что если Ольга посмеет ее тронуть, люди из полиции заберут ее. Было не менее десяти утра. Елена надела очки и окрикнула Луизу. Затем пожалела об этом, испугалась, что к ней могла зайти Ольга, но размеренные шаги служанки, раздавшиеся на лестнице, успокоили ее. Луиза в белом переднике появилась на пороге. Пожелав хозяйке доброго утра, она уже хотела что-то спросить, но Елена прервала ее властным жестом. Обсуждать произошедшее вчера она хотела лишь с полицией. Ну или… Елена задумалась, что могла бы сходить в церковь. Исповедаться. Она никогда не верила в Бога, с Берна не посещала службы. Но ей все равно нужно было зайти к Томасу на церковное кладбище, так что мешало ей заглянуть по пути к священнику? Луиза помогла Елене с туалетом. Служанка была напряжена. Руки ее заплетали волосы в прическу грубее, чем обычно, не с первого раза застегивали крючки и пуговицы, а глаза – в зеркале было видно – порой беспокойно вглядывались в отражение хозяйки. Но Елена, то ли от утренней хмурости, то ли от досады за все вчерашнее, упрямо молчала. Простить непрошеное милосердие погибшей Алле она могла. Но Ольге, что вышла из боя победительницей, едва ли. – Что делает наша гостья? – устало потирая глаза, спросила Елена. – Ушла около получаса назад, Доктор. Елена не сразу поняла смысл этих слов. Обернулась к Луизе, посмотрела на нее, хмурясь в немом изумлении, и та добавила, смутившись: – Я сказала ей, что вы, вероятно, захотите попрощаться. Но она взяла чемодан и ушла. – И даже ничего не сказала? Луиза покачала головой. Елена сняла только что надетые очки и задумчиво уставилась перед собой. – Вам подать завтрак? – Нет. Я хочу покурить. – Но на пустой желудок… Елена бросила на Луизу грозный взгляд, и та немедленно откланялась. Голова отказывалась думать, сердце – чувствовать. Солнечный свет золотил пряди волос, цепочки очков, серебряные нити платья, но Елена ощущала не умиротворение. А какую-то страшную пустоту, хотя место ее постепенно заполняло липкое недовольство. А ведь она выиграла. Заставила Ольгу уйти. Но не переубедила. Впрочем, ее пирровой победы никто не видел. И Елена могла вновь ощущать себя хозяйкой в собственном доме, в собственной жизни. С достоинством обводить взглядом картины, книжные полки, лабиринты коридоров, не заботясь о том, что исподтишка за ней могли наблюдать пытливые черные глаза. Да и утро было солнечное, бодрое – самое то, чтобы вернуться к обычной жизни, будто на нее и не падала никогда тень прошлого. Стать прежней Доктор Говард. На ходу вставляя сигарету в мундштук, она спустилась с крыльца в пылающий яркими красками сад, почувствовала почву под ногами. И почти беспрепятственно отринула мысль о том, что в этой земле покоилась совсем рядом Алла. Это знание давно не беспокоило Доктор Говард. Как врач она умела не считать трупы за людей. Луиза шла хозяйке навстречу от сарая с пустыми бидонами в руках. – Я отправила Джимми на лесопилку, – отчиталась она на ходу. – И пойду теперь… – Я и сама поняла. Возьми у молочницы еще пару бидонов молока сверху. Вероятно, у нас какое-то время пробудут гости. – Еще гости, Доктор? – Да. Гости в погонах. Прогуливаясь по саду, Доктор напряженно думала. Если Ольга ушла сама, может и не стоило тогда раскручивать всю эту историю? С другой стороны, она ведь всегда могла вернуться. Разве не лучше было бы и для Доктор, и для самой Ольги, если бы ее подержали хоть немного в тюрьме и дали время переварить всю накопленную обиду. Доктор остановилась, любуясь тем, как остатки яблок переливаются на солнце, перекатываясь вместе с порывами ветра по голубому небу, точно по блюдечку. Стоило ей допустить лишь одну мысль об Ольге не как о враге, а как о человеке, потерянном в огромном мире, и сердце против воли заныло. Может и бог с ней, с этой колючкой на просторах каньона, с этим сухим листиком в бескрайнем небе? Пусть себе путешествует. Может однажды она найдет свое счастье и еще помянет старую знакомую добрым словом. Успокоенная этой мыслью, Доктор Говард погладила нагрудный платок, что защищал ее шею от ветра, и направилась в сторону озера. День был ясный, по-настоящему октябрьский. Прохладный ветер распахивал пальто и прижимал подол узкой юбки к ногам. Беседка поднималась из пожелтевших камышей и сияла на солнце ослепительной белизной. Ветер носил вокруг золотые перышки листьев, а недостижимо высокие облака пролетали стремительно над шпилем, гонимые ветром. Небо было светло-голубым, но казалось очень ярким над желто-оранжевыми всполохами деревьев и темной гладью озера. Доктор не могла отделаться от обиды за поруганное спокойствие благополучной старости, да и совесть настойчиво копошилась в животе, напоминая о себе. Но она давно все решила для себя и уже готова была вновь раствориться в мирных волнах зрелого принятия, как вдруг… увидела на них черную рябь. А точнее разглядела в беседке знакомый темный силуэт. Доктор уже миновала половину дорожки. Отступать было поздно. – Оля? Доктор Говард поднялась в беседку. Ольга стояла как всегда прислонившись спиной к колонне, но, что удивительно, не курила. Руки ее спокойно лежали в карманах распахнутого пальто, и ни в одном из них не виделось тени, напоминавшей револьвер. Выглядела женщина необычно умиротворенной, и ее образ – весь черный, от кончиков туфлей до темных глаз и лоснящихся волос, впервые показался ей не грязным, как уголь, не суровым, как пуля, а зрелым и статным. Даже глядела Ольга иначе – подчеркнуто величаво, с легким снисхождением, но при этом вовсе не холодно. – Луиза сказала, ты покинула нас? – осторожно спросила Доктор Говард. – Но каким-то образом… – Да, простите, – Ольга слегка улыбнулась, и Доктор поймала себя на мысли, что со дня их встречи не видела у нее такой скромной и доброй улыбки. – Я хотела уйти тихо, чтобы вас не тревожить, и даже успела чемодан отнести в гостиницу. Но по дороге поняла, что все же не сумею уйти, не переговорив с вами в последний раз. При свете дня. Без угроз и оружия. – Ваш револьвер в чемодане? – Да. Доктор Говард не без опаски подошла к Ольге и встала чуть поодаль, опершись руками на балюстраду. Кристально-чистое озеро простиралось перед ее взором, под облаками мерно размахивали крыльями утки, что с тоскливыми криками улетали на юг. Доктор Говард покосилась на Ольгу. Страха она не чувствовала, но вот беспокойство – еще как. Ольге была дана возможность спастись, но теперь… если полицейские прибудут вовремя, Доктор решила, что мешать им не станет. – О чем вы хотели поговорить? – спросила она. Женщина задумчиво прищурилась. Солнечные лучи падали на Доктор Говард, но Ольга скрывалась от них за колонной, отчего казалась полупрозрачной синей тенью, призраком сумерек в солнечном дне. – По пути сюда я хотела перед вами извиниться, – начала она пространно, – но передумала. Вы ведь тоже не прочь были меня сдать, так что мы квиты. Доктор Говард хмыкнула. – Да и не такие уж мы и разные, в конце концов, чтобы вам меня судить, – назидательно сказала Доктор. – Надеюсь, однажды призраки прошлого перестанут вас терзать. Я вот уже давно не слышу их голосов. Доктор Говард хотела поднести к губам мундштук, но тут Ольга резко повернула голову, и рука остановилась сама собой. – Правда? – тихо спросила женщина. – Да. Это лишь вопрос времени. Ольга подумала немного, а затем покачала головой. – Нет. – Нет? – Нет. На мой взгляд, у всех по-разному. Есть люди зыбкие, как туман. Переменчивые. А есть люди, как я. Люди с нюхом. Что хоть в темноте, хоть в тумане нащупают одну тропу – свою. Доктор Говард невольно отступила назад. Отстраненная меланхоличность Ольги и ее внезапное философствование не могли не смутить ее, а смысл ее слов – так тем более. Но Ольга, увидев ее испуг, лишь улыбнулась и сказала миролюбиво: – Не бойтесь. Мы разные, и я это принимаю. Доктор Говард возвратилась на прежнее место, но обернулась теперь к озеру спиной и лицом – в затененный центр беседки. Так ей было лучше видно Ольгу, что глядела на нее открыто и честно, пусть игра тени и придавала ее лицу загадочно-печальный тон. Они с Аллой были совершенно не похожи. Вот только это детское упрямство в глазах… Да, оно было одинаковым и придавало схожести совсем разным чертам – выражение лица Аллы делало жестче, решительнее, а Ольги, напротив, мягче и наивнее. – Спасибо, – сказала Доктор Говард. – Я рада, что мы расстанемся мирно. Алла была бы рада этому. Ольга в ответ лишь слегка сжала губы. Глаза ее блестели даже в тени беседки.  Обратив взор на собеседницу, Ольга снова отвернулась, ушла в себя и не глядя сунула руку в карман. Доктор тут же сжалась, но в ладони женщины сверкнул серебром всего лишь старый портсигар Аллы. Доктор Говард улыбнулась. Ольга держала его также как и ее мать – небрежно, без всякой церемониальности, как деловой человек, у которого была лишь одна лишняя минута на перекур. – Ужас, – вздохнула Ольга, щелкнув крышкой. – Видимо, мне все-таки придется снизойти до местных сигарет. Две папиросы осталось. Ольга достала одну из них, закусила зубами и уже потянулась за коробком спичек, как вдруг остановилась и пытливо взглянула на Доктор Говард. А затем к огромному изумлению последней выбила пальцем вторую папиросу и протянула ей портсигар. – Ну у вас же последняя, – польщенно произнесла Доктор Говард. Ольга, что все еще сжимала в зубах папиросу, махнула рукой. – Бросьте, – сказала она, проглотив половину звуков. Доктор Говард отложила мундштук и взяла папиросу, необычно шершавую и грубую. Ольга убрала портсигар в карман, на пару секунд вытащила свою папиросу изо рта и добавила: – Считайте это жестом примирения. И интонация ее, мягкая и нежная, напомнила до боли Аллу. Доктор Говард почувствовала, как мурашки побежали по ее рукам и ответила Ольге дружеской улыбкой. Но подумала, что все-таки было бы хорошо, если бы эта женщина… нет, обе эти женщины, больше никогда не напоминали о себе. Ольга чиркнула спичкой, и в глазах ее на мгновение вспыхнули два красных огонька. Она подожгла свою папиросу, вдохнула дым, а затем протянула спичку Доктор Говард. Закуривать без мундштука было непривычно. Доктор Говард закусила папиросу и наклонилась к огню. И вдруг почувствовала на губах и языке горечь, похожую на щелочь. Затем жжение. Инстинктивно сглотнула слюну и лишь потом поняла, какую глупость сделала. Подняла взгляд от спички и посмотрела в глаза Ольги. Холодные черные глаза, в глубине которых горело пламя. – Оля… – выронив изо рта папиросу, прошептала она. Язык онемел, горло загорелось огнем. Доктор Говард почувствовала, как сердцебиение учащается, как в ушах поднимается шум, как мир плывет перед глазами, и шагнула наугад в сторону Ольги, но ее тень тут же ускользнула прочь. Не чувствуя под немеющими ногами земли, Доктор тяжело оперлась на балюстраду. Дыхание участилось, и ей казалось, что ее легкие вот-вот разорвет. Свет, еще минуту назад такой мягкий, слепил ее так, что она не могла открыть глаза. – И все-таки вы ошиблись… Голос Ольги, что доносился издалека, двоился, троился, отталкиваясь нескончаемым эхом от стенок черепа. – …мама никогда не доверяла вам до конца. Как и я. Сердцебиение и дыхание, что мигом ранее разрывали тело изнутри, вдруг резко замедлились. Доктор почувствовала холод, тишину, перед глазами все поплыло, смешалось, и она осела еще ниже. По пищеводу разливался горящий металл, но остальное тело холодело стремительно. И когда оно уже почти полностью онемело, чужая рука резко подняла ее подбородок. Доктор из последних сил разомкнула веки, увидела тень среди яркого света. Хотела прошептать что-нибудь, но не смогла почувствовать ни губ, ни языка. Все, что ей оставалось, это молиться, дабы тень разглядела в глазах ее что-нибудь, способное тронуть жесткое сердце. Но там осталась лишь пустота.