Вне протокола.

Чонгук оставил Чимина одного в спальне, укутанного в одеяла, и направился на кухню. Ему действительно нужно было поесть; его тело гудело от потраченной энергии. Он накинул махровый халат, и его движения были сильными и размеренными, пока он доставал ингредиенты из холодильника. Кухня в квартире Чонгука, как и всё остальное, была образцом минималистичной функциональности: стальные поверхности, тёмные шкафы, идеальная чистота. Чонгук поставил вариться пасту, а сам принялся нарезать овощи для салата. Однако тишина длилась недолго. Чимин не мог просто лежать. Он чувствовал себя слишком хорошо, чтобы отдыхать. Усталость была приятной, а тело всё ещё покалывало от остаточного возбуждения. Он сбросил с себя одеяло, встал и, совершенно голый, на цыпочках направился на звук готовящегося ужина. Он остановился в проёме, наблюдая за Чонгуком. Свет на кухне был ярким, отражался от стали, и Чимин мог в деталях рассмотреть широкую, сильную спину своего Гуки, пока тот, сосредоточенный, работал ножом. Халат Чонгука был небрежно подвязан на талии, и Чимин ясно видел линию его ягодиц и заднюю сторону его тренированных бёдер. Этот вид, простой и домашний, был невероятно возбуждающим. Чимин медленно подошёл сзади. Он обхватил Чонгука голыми руками за талию и прижался всем своим телом к его спине. — Ты слишком усердно работаешь, Чон, — прошептал рыжеволосый, положив подбородок ему на плечо. — Тебе нужно отдохнуть. Мужчина вздрогнул, но не остановил нарезку. Его сильная спина под пальцами Пака напряглась как стальная тетива. — Ужин не приготовится сам, Чимин. И я не хочу, чтобы ты ушёл голодным. Отойди, пожалуйста. Ты нарушаешь мою концентрацию. — Я именно этого и добиваюсь, Папочка, — рыжеволосый провёл кончиком языка по чувствительной коже его шеи, прямо под челюстью, а затем оставил влажный, затяжной поцелуй на плече, вдыхая запах его геля для душа и возбуждения. Его ладони бесстыдно скользнули под полы махрового халата, оглаживая твердые кубики пресса и спускаясь к нижней части живота, где кожа была особенно горячей. Мужчина издал низкий, сдавленный стон и с силой вогнал нож в разделочную доску, резко поворачиваясь. Он перехватил запястья Пака, его темные глаза горели смесью досады и вспыхнувшего с новой серией желания. — Чимин, что ты творишь? Паста сейчас превратится в кашу! — Она подождёт, — рыжеволосый, обнаженный и вызывающе уверенный в своей власти, плотно прижался грудью к груди брюнета. — Разве ты не помнишь, господин Чон? Ты обещал мне практику по философии... раздел «Гедонизм». Но вместо объяснений ты просто накормил меня своим членом. Какой же ты преподаватель, если забываешь про теоретическую часть и разъяснение материала? Я чувствую, что совершенно не усвоил тему «наслаждения». Ты же не хочешь, чтобы твой лучший ученик получил плохую оценку из-за профнепригодности учителя? Мужчина посмотрел на него сверху вниз, его дыхание стало рваным и тяжелым. Вид Чимина — голого, наглого, с припухшими губами и блестящими от вызова глазами — был невыносимым соблазном. — Ты... ты невыносимый, мой похотливый мальчишка, — прошипел брюнет, и в его голосе прозвучала та самая опасная нотка властного Папочки. Он резко отпустил его руки и обеими ладонями схватил Чимина под ягодицы, с легким рывком приподнимая его и усаживая на холодную, идеально гладкую поверхность стального кухонного острова. Пак вскрикнул от резкого контраста: ледяной металл обжег его разгоряченную, зацелованную задницу, заставляя его непроизвольно обвить ногами талию Чона, притягивая того вплотную к своему паху. — Раз ты так жаждешь знаний, — прорычал мужчина, втискиваясь между его колен и грубо раздвигая их еще шире, — я преподам тебе такой урок, что ты будешь умолять об исключении из школы. Мы разберем «Гедонизм» до самых основ... пока ты не начнешь захлебываться от собственного удовольствия на этом столе. Брюнет схватил его за затылок, впиваясь в губы Чимина глубоким, жадным поцелуем, в то время как его рука уже нащупала ту самую влажную, растянутую щелку, которая всё еще хранила тепло их недавней близости. — Папочка... — сорванным голосом застонал рыжеволосый, судорожно вцепляясь в плечи брюнета и отрываясь от его губ, чтобы глотнуть воздуха. — Сними... сними этот чертов халат! Мужчина не заставил себя ждать. Одним резким, почти яростным движением он дернул пояс, и тяжелая махровая ткань соскользнула с его плеч на пол, обнажая совершенное тело, напряженное до предела. Чонгук был полностью, пугающе возбужден; его огромный, налитый кровью член пульсировал в такт его тяжелому дыханию, выглядя особенно внушительно на фоне минималистичной стальной кухни. — Ты этого хотел, Минни? Ты так отчаянно нарывался на второй раунд? — прорычал брюнет, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. Он мертвой хваткой вцепился в бедра Пака, раздвигая их так широко, что суставы Чимина жалобно щелкнули. Чонгук даже не взглянул в сторону смазки — желание выжечь Чимина изнутри было слишком ослепляющим, а его собственная похоть — слишком бесконтрольной. Он уперся головкой в растерзанный, но уже начавший стягиваться анус и одним сокрушительным, звериным толчком вогнал свой ствол внутрь до самого основания. Рыжеволосый вскрикнул, его спина выгнулась дугой, а пальцы впились в стальную столешницу, оставляя на ней влажные следы. Это было сухое, резкое и бесстыдно глубокое проникновение. Несмотря на недавний секс, Чимин был невероятно, противоестественно узким — его мышцы в панике обхватили чужой член, пытаясь растянуться под его чудовищной толщиной. Мужчина замер внутри, чувствуя, как его буквально сжимает тисками. Он схватил Чимина за челюсть, заставляя его посмотреть себе в глаза, в которых полыхало чистое безумие. — Боже, Чимин... — выдохнул брюнет, едва сдерживая стон от того, как туго ему было. — Ты такой узкий… Мы только что занимались сексом, я растягивал тебя четырьмя пальцами, но ты всё равно сжимаешь меня так, будто никогда не трахался со мной. Как в тебя вообще без остатка входит мой член, а, малыш? Ты просто чудо природы... твоя дырочка буквально заглатывает меня целиком, несмотря на то, как тебе больно. Чимин в ответ лишь прерывисто всхлипывал, его зрачки закатились, а лицо покраснело от прилива крови. Боль быстро сменялась обжигающим, пульсирующим удовольствием. Он обхватил талию брюнета ногами еще крепче, скрещивая щиколотки за его спиной и притягивая Папочку к себе, умоляя о продолжении. Мужчина начал двигаться. Это были жесткие, методичные удары, от которых стальной стол вибрировал и издавал гулкий звук. Его руки не знали покоя: одна ладонь грубо прижала Чимина к поверхности стола, а вторая терзала его плоть, сминая ягодицы и оставляя на них пунцовые отпечатки. Брюнет входил в него так глубоко, что Чимину казалось, будто он чувствует головку члена где-то у самого горла. — Да... Папочка... ещё! — Чимин запрокинул голову, захлебываясь собственным восторгом. — Трахай меня на этом столе... разрушь меня! Плевать на боль... я хочу чувствовать тебя всего! Брюнет лишь сильнее зарычал, ускоряя темп. Их потные тела скользили по холодной стали, создавая влажный, непристойный звук, который смешивался со звоном посуды и громкими, животными стонами рыжеволосого. Чонгук вбивался в него как бешеный, забыв о всякой нежности, превращая этот кухонный остров в алтарь их общей похоти, и каждый его толчок был доказательством того, что этот «маленький мальчик» действительно принадлежит ему до самого последнего вздоха. Брюнет намеренно замедлился, когда Чимин уже был готов сорваться в экстаз, и эта остановка стала для рыжеволосого самой изощренной пыткой. — А теперь, Минни, вернемся к теории, — прошептал мужчина, его голос вибрировал от низкого, опасного рыка. Он не выходил из него, оставаясь внутри до самого упора, чувствуя, как узкое, горячее кольцо мышц Чимина умоляюще пульсирует вокруг его ствола. — Фундамент гедонизма — это достижение высшего блага через удовольствие. Но высшее удовольствие невозможно без осознанного страдания от ожидания. Мужчина навалился на него всем телом, прижимая лопатки рыжеволосого к ледяной стали стола. Его рука потянулась к столешнице и схватила крупный плод болгарского перца, который он только что собирался резать. Чимин непонимающе и испуганно следил за его движениями, пока Чонгук медленно вел прохладным овощем по его пылающему животу, спускаясь к самому паху. — Смотри на меня, Чимин. Учись контролировать свои эмоции, — приказал брюнет. Он прижал холодную, гладкую поверхность перца к самому чувствительному месту Пака, одновременно с этим делая резкий, глубокий толчок внутри. Чимин захлебнулся криком, его тело выгнулось, а с губ сорвался бессвязный лепет. Контраст между ледяным овощем снаружи и раскаленным, жирным членом Папочки внутри выжигал его нервные окончания. — Ты чувствуешь это, малыш? — мужчина продолжал медленно, с садистским удовольствием ввинчиваться в него, проворачивая бедра. — Это и есть философия. Твое тело — мой холст, а твои стоны — лучшая аргументация. Брюнет схватил Чимина за горло, не перекрывая дыхание, но фиксируя его голову на столе. Он начал двигаться в рваном, неритмичном темпе, намеренно задевая самую глубокую точку простаты. Рыжеволосый буквально плавился под ним, его пальцы царапали сталь, издавая противный скрежет, а из глаз брызнули слезы от невыносимого переизбытка чувств. — Папочка... пожалуйста... я всё понял... я выучил урок! — рыдал Чимин, его бедра сами подбрасывались вверх, пытаясь углубить каждый толчок. — Трахни меня по-настоящему... убей меня этой философией... я хочу кончить! — Плохо, Чимин. Слишком много эмоций, мало выдержки, — Чонгук жестоко усмехнулся и, перехватив его за талию, рывком перевернул его прямо на столе, ставя в коленно-локтевую позу. Теперь рыжеволосый стоял на четвереньках среди разбросанных овощей, его задница была высоко задрана, а лицо уткнуто в холодный металл. Брюнет навис сзади, любуясь тем, как широко растянут вход Пака его собственным членом. Он взял кусочек льда из ведерка для напитков, стоявшего рядом, и медленно провел им по позвоночнику Чимина, спускаясь к самой кромке их соединения. — Последний тезис, малыш: удовольствие достигает пика, когда ты полностью теряешь волю, — прорычал брюнет и, отбросив лед, всадил в него всю свою длину с такой яростью, что Чимин едва не слетел со стола. Он начал трахать его как одержимый, выбивая из него всю дурь. Звуки шлепков их тел стали настолько громкими и влажными, что заглушали свист закипающего чайника. Чонгук не жалел его узости, он буквально вдалбливал знания в его податливое тело, пока Чимин не зашелся в финальном, оглушительном крике, изливаясь на стальную поверхность стола, в то время как Папочка заполнял его своим раскаленным, густым семенем до самых краев.

***

После того как буря на кухонном острове наконец утихла, в воздухе повис густой аромат секса, пота и горьковатый запах подгоревшей пасты, о которой в пылу «философского урока» все совершенно забыли. Брюнет, тяжело дыша, еще несколько минут прижимал обмякшее тело Чимина к холодной стали, чувствуя, как рыжеволосый мелко дрожит в его руках, полностью опустошенный и лишенный воли. Мужчина первым пришел в себя: он мягко отстранился, наблюдая, как из растянутого нутра Пака на металл стекают капли его собственного семени, и, не говоря ни слова, подхватил парня на руки, словно тот ничего не весил. Пак лишь слабо обвил шею Чона руками, пряча лицо в изгибе его плеча, пока мужчина нес его в ванную комнату. Ванная встретила их мягким светом и зеркальным блеском кафеля. Чон включил тропический душ, дожидаясь, пока вода станет обжигающе приятной, и зашел под струи вместе с Чимином, даже не потрудившись отпустить его. Вода с шумом ударила по их плечам, смывая пот, липкую смазку и остатки кухонного безумия. Брюнет действовал удивительно бережно, что так контрастировало с его недавней грубостью: он намылил мочалку дорогим гелем с ароматом сандала и начал медленно опрастывать тело Пака. Его большие ладони скользили по раскрасневшейся коже рыжеволосого, задерживаясь на бедрах, где уже начали проступать темные отпечатки его пальцев. Чимин стоял, прислонившись лбом к груди Чона, и блаженно прикрывал глаза, когда сильные пальцы мужчины массировали его затекшие мышцы, вымывая из него последствия их близости. Чонгук сам вымыл ему голову, перебирая рыжие пряди и осторожно смывая пену, а затем позволил Чимину просто стоять под водой, пока сам быстро приводил себя в порядок, демонстрируя идеальные линии своего тренированного тела под струями воды. Когда они вышли, окутанные паром, Чон заботливо завернул Чимина в огромное пушистое полотенце, буквально коконом, и усадил на закрытую крышку унитаза, чтобы промокнуть его кожу. Вернувшись на кухню, они обнаружили, что паста безнадежно присохла к кастрюле, а вода выкипела, оставив после себя лишь едкий дымок. Брюнет лишь коротко усмехнулся, глядя на этот хаос — свидетельство его потери контроля. Он не позволил Чимину помогать; вместо этого он усадил его в кресло в гостиной, накинув на него свою огромную домашнюю футболку, которая доходила Паку до середины бедер и пахла только Чонгуком. Пока рыжеволосый наблюдал за ним сонными глазами, мужчина с поразительной скоростью и ловкостью профессионала приготовил новый ужин. На этот раз это был сочный стейк средней прожарки с карамелизированным луком и легким салатом — еда, способная вернуть силы после такой марафонской ночи. Чон сам накрыл на стол, зажег пару свечей, чтобы сгладить строгость минимализма, и разлил по бокалам ледяную воду с лимоном. Он буквально кормил Чимина с вилки, не обращая внимания на его слабые протесты, наслаждаясь тем, как Пак послушно открывает рот, принимая еду из его рук. Когда ужин был закончен, а Чимин, согретый кашемиром и заботой, выглядел совсем сонным и уютным, в воздухе повисло тяжелое предчувствие расставания. Брюнет сидел напротив, подперев подбородок рукой, и его взгляд, темный и собственнический, буквально приклеился к рыжеволосому. Он категорически, на каком-то физическом уровне не хотел его отпускать. Мысль о том, что Чимин сейчас уйдет и эта квартира снова станет пустой и стерильной, казалась ему невыносимой. Мужчина уже был готов предложить остаться, слова почти сорвались с его губ, но Пак, будто почувствовав это, виновато опустил глаза. Он тихо объяснил, что родители будут сходить с ума от беспокойства, что они строго следят за тем, чтобы он ночевал дома, и любые расспросы сейчас могут обернуться катастрофой. Чон слушал его с нарастающим раздражением, его челюсти плотно сжались, но он понимал, что Чимин прав. Нехотя, с явным внутренним сопротивлением, он кивнул, соглашаясь, что безопасность их тайны сейчас превыше всего. Однако, когда Чимин робко достал телефон и заикнулся о том, что просто вызовет такси, чтобы не утруждать его, спокойствие брюнета мгновенно испарилось. «Только через мой труп ты сядешь в машину к чужому человеку в таком состоянии», — отрезал он таким тоном, что у рыжеволосого по спине пробежали мурашки. Возражения не принимались. Чон сам обувал его, заставляя опереться на свое плечо, и буквально вывел из квартиры, крепко придерживая за талию, словно боялся, что Чимин растворится в ночном воздухе. Поездка прошла в напряженном молчании. Мужчина вел машину уверенно, но одной рукой постоянно сжимал ладонь Пака, переплетая их пальцы и иногда поднося его руку к своим губам, чтобы оставить короткий, обжигающий поцелуй на костяшках. Когда они въехали в район, где жил Чимин, Чонгук свернул в неосвещенный переулок за два квартала до нужного дома. Он понимал, что если родители увидят роскошный автомобиль преподавателя истории в такой час, вопросов не избежать. Он заглушил мотор, и в салоне воцарилась густая тишина. Брюнет долго не выпускал руку Чимина, всматриваясь в его лицо в полумраке. Он еще раз притянул его к себе для долгого, прощального поцелуя, в котором смешались горечь разлуки и обещание новой встречи. «Напиши мне, как только зайдешь в комнату», — приказал он прямо в губы Пака. Чон стоял в тени деревьев и наблюдал, как рыжеволосый, чуть пошатываясь от усталости и приятной боли в теле, идет к своему дому, и только когда в окне на втором этаже вспыхнул свет, он резко нажал на газ, оставляя за собой лишь запах жженой резины и тоску.