Вне протокола.

Тишина заброшенного коридора стала для Чимина невыносимой, едва последний отзвук шагов Чонгука затих вдали. Он сполз по холодному металлу двери, на которой всё еще алели капли крови Чона — его крови, пролитой из-за безумной, ослепляющей ярости. Пак уставился на эти багровые пятна, и внутри него словно что-то окончательно оборвалось. — Что я наделал... Господи, что я наделал?! — прохрипел он, вцепляясь пальцами в собственные волосы. Рыдания накрыли его внезапно, словно ледяная волна. Это не были те капризные слезы ревности, что душили его утром. Это был животный, надрывный вой человека, который осознал, что собственноручно уничтожил свою вселенную. Рыжеволосый бился затылком о дверь, желая причинить себе физическую боль, чтобы заглушить ту невыносимую агонию, что разрывала его грудную клетку. Ему хотелось вырвать себе язык, который так легко произнес эти проклятые слова: «Давай расстанемся». Каждое слово теперь казалось ядовитым шипом, застрявшим в горле. Он ненавидел себя. Ненавидел за свою никчемную гордость, за глупую игру с тем парнем из параллельного, за то, что не смог просто подойти и обнять своего Гука, когда тот был рядом. Джин нашел его спустя десять минут. Он услышал этот надрывный всхлип еще в начале коридора. Увидев друга, сжавшегося в комок на полу, и окровавленную вмятину на двери, Ким на мгновение замер, а потом бросился к другу. — Чимин! Боже, Минни, посмотри на меня! — шатен схватил его за плечи, пытаясь привести в чувство. — Где он? Что произошло?! — Его нет, Джин... его больше нет... — Чимин поднял на друга лицо, залитое слезами, и Джин ужаснулся: в глазах младшего была такая пустота, будто жизнь оттуда выкачали насосом. — Я убил всё. Я сказал ему... я сказал, что всё кончено. Я видел его руку... Джин, там было столько крови... Он ушел, и он больше не вернется. Я хочу сдохнуть, Джин, я просто хочу придушить себя этой ебаной кофтой, которую он сам мне купил! Пак зашелся в новой истерике, вцепляясь в одежду Сокджина. Он убивался так, будто оплакивал покойника, и в чем-то он был прав — тот Чонгук, который целовал его в макушку и кормил с вилки, умер в ту секунду, когда Пак выбрал гордость вместо любви. А в это время в другом крыле школы Чонгук шел по коридору, не замечая никого вокруг. Его лицо превратилось в непроницаемую маску из застывшего бетона, но внутри него бушевало черное пламя. Разбитая правая рука висела плетью, кровь капала на кафель, оставляя редкие следы, но он не чувствовал боли. Физическая боль была ничем по сравнению с тем чувством предательства, которое жгло его изнутри. Он зашел в свою лаборантскую и с грохотом запер дверь. Опершись здоровой рукой о стол, он тяжело дышал, глядя в одну точку. В его ушах всё еще звенел голос Чимина: «Всё кончено». Чон чувствовал себя так, будто его выпотрошили без анестезии. Он ведь действительно полюбил этого мальчишку. Он впустил его в свою жизнь, в свою постель, в свои самые сокровенные мысли. Он защищал его, заботился о нем, а Пак... Пак просто выбросил всё это в мусорное ведро ради того, чтобы потешить свое эго и поиграть в ревность. Ревность к Чонгуку, который никогда не смотрел ни на кого, кроме него. Чонгук посмотрел на свою руку. Костяшки были раздроблены, кожа лопнула, обнажая сырое мясо. Он подошел к раковине и включил ледяную воду. Струя смывала кровь, окрашивая раковину в розовый, но брюнет даже не поморщился. Его сердце превратилось в кусок льда. В этот момент он принял решение: если Чимин хочет свободы, он её получит. Он больше не будет бегать за ним, не будет писать сообщений, не будет искать его взгляда. Он снова станет тем холодным, недосягаемым учителем Чоном, каким был до того дня, как этот рыжий дьявол ворвался в его жизнь. Он достал аптечку и начал туго перебинтовывать руку левой рукой, стиснув зубы. Каждый оборот бинта был словно саван на их отношениях. Чон знал, что рыжеволосый сейчас где-то плачет, но он заставил себя не чувствовать жалости. Только холод. Только пустота. Этой ночью он не вернется в квартиру, которая пахнет Чимином. Он уедет в бар, чтобы залить эту дыру в груди самым крепким алкоголем, лишь бы не видеть перед глазами лицо парня, который стал его личным проклятием.