Вне протокола.

Следующие два дня превратились для Пака в бесконечный, вязкий кошмар. Время словно застыло, превратившись в серую массу, в которой он медленно тонул. Самым страшным было то, что Чонгук не просто исчез из его жизни — он исчез из школы. Его отсутствие ощущалось как отсутствие кислорода: Чимин задыхался в этих коридорах, поминутно оглядываясь на входную дверь, надеясь увидеть знакомую высокую фигуру, но каждый раз натыкался лишь на пустоту. Дома Пак практически перестал существовать. Он не ел, не пил, лишь иногда заставлял себя сделать глоток воды, которая казалась ему горькой на вкус. Его организм, истощенный недавними бурными эмоциями и бессонными ночами, начал сдавать. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а кожа приобрела болезненную бледность. По ночам он рыдал навзрыд, уткнувшись в подушку, чтобы родители не услышали его криков отчаяния. Он сжимал толстовку Чона, пытаясь уловить остатки его запаха — смеси дорогого парфюма и древесного сандала, но запах неумолимо исчезал, как и сам Чонгук. Чимин ненавидел себя каждой клеткой своего тела. Каждую секунду он прокручивал в голове тот разговор, мечтая вернуться в прошлое и зашить себе рот. Он хотел приползти к мужчине на коленях, целовать его разбитую руку, умолять о прощении, лишь бы снова почувствовать на себе его взгляд — пусть злой, пусть яростный, но живой. На третий день Чонгук вернулся. Когда Чимин увидел его в конце коридора, его сердце сделало кульбит и, казалось, разорвалось на части от смеси дикой радости и жгучей боли. Чон шел своей привычной уверенной походкой, в безупречном черном костюме, но его правая рука была туго забинтована, а лицо выглядело так, словно его высекли из холодного мрамора. — Гуки... — едва слышно прошептал Чимин, делая шаг навстречу, но мужчина даже не замедлил шага. Он прошел мимо, обдав Пака холодом, словно тот был случайным прохожим или мебелью. На уроке истории рыжеволосый чувствовал, что умирает. Он сидел на первой парте, впившись глазами в мужчину, пытаясь поймать хотя бы один мимолетный взгляд. Но Чон был безупречен в своем безразличии. Он вел урок ровным, сухим голосом, ни разу не посмотрев в сторону Чимина. Когда рыжеволосый, не выдержав, поднял дрожащую руку, чтобы задать вопрос — просто чтобы услышать, как Чон произнесет его имя — ответом ему была ледяная стена. — Учитель Чон... — голос Пака сорвался, он выглядел настолько истощенным, что Джин рядом с ним обеспокоенно сжал его локоть. — Могу я... спросить по теме? Учитель даже не повернул головы. Он продолжал писать на доске забинтованной рукой. — Все вопросы после параграфа. Изучайте материал самостоятельно, если пропустили прошлый урок, — его тон был настолько официально-холодным и незаинтересованным, что рыжеволосый почувствовал, как в грудь вогнали раскаленный лом. Это не было злостью. Это было полное, абсолютное отсутствие интереса. Как будто всё, что было между ними — поцелуи, страсть на кухне, признания — было стерто ластиком. Чимин сорвался с места прямо посреди урока, не дожидаясь звонка. Он заперся в самой дальней кабинке туалета, сполз по стене и зажал рот ладонями, чтобы его рыдания не разнеслись по всей школе. Он плакал так сильно, что его начало подташнивать от нехватки воздуха. Каждое холодное слово любимого мужчины эхом отдавалось в голове, убивая последнюю надежду. Он понимал, что «наказание», которое он сам себе выбрал, оказалось куда страшнее порки или криков. Это было наказание тишиной и забвением.

***

Эта неделя стала для Чимина персональным кругом ада, где каждый день приносил новую порцию изощренной боли. Чонгук не просто игнорировал его — он начал методично и профессионально уничтожать его самооценку как ученика. На каждом уроке истории Пак чувствовал на себе этот тяжелый, ледяной взгляд, но как только он пытался поймать его, учитель Чон тут же отворачивался. Мужчина начал вести против него настоящую психологическую войну. Раньше Пак был гордостью класса, но теперь Чонгук словно задался целью доказать обратное. Он вызывал Чимина к доске и задавал вопросы, которые выходили далеко за рамки школьной программы, касаясь тончайших нюансов архивных документов или сложных философских трактатов той эпохи. Парень зубрил учебники до кровавых мальчиков в глазах, он не спал ночами, надеясь блеснуть знаниями и заслужить хотя бы тень одобрения, но брюнет всякий раз холодно резюмировал:  «Поверхностно, Пак. Садитесь, неудовлетворительно».  Эти слова били больнее хлыста. Чимин чувствовал, как его успеваемость катится в бездну, и понимал, что это — месть. Красивая, холодная и абсолютно законная. В один из вечеров, доведенный до края, рыжеволосый трясущимися пальцами набрал сообщение: «Пожалуйста, Чонгук, не делай так. Я умираю без тебя. Давай поговорим, я готов на всё». Он просидел всю ночь, глядя на экран, но сообщение так и осталось «непросмотренным», хотя он видел, что Чон был в сети. Это безразличие убивало остатки воли. В пятницу Пака задержали в школе из-за ошибки в ведомостях — ему пришлось переписывать кучу бумаг в пустом классе. Когда за окнами уже сгустились синие сумерки, а в коридорах воцарилась гулкая тишина, дверь класса скрипнула. В дверном проеме стоял Чонгук. Без пиджака, в белой рубашке с засученными рукавами, из-под которых белел бинт на правой руке. Его вид был настолько родным и одновременно чужим, что у Чимина перехватило дыхание. — Ты всё еще здесь? — голос мужчины был лишен каких-либо эмоций. Он прошел к столу, не глядя на парня, и начал собирать какие-то папки. — Учитель Чон... я заканчиваю, — Чимин изо всех сил старался, чтобы его голос не дрожал, но выходило это жалко. Он чувствовал, как позорная дрожь бьет всё тело. — Поторопись. Школа закрывается через десять минут, — бросил брюнет, методично укладывая бумаги. Рыжеволосый смотрел на его забинтованную руку, и ком в горле стал невыносимым. Он сделал шаг к нему, его пальцы непроизвольно сжались. — Ваша рука... как она? Чонгук наконец поднял на него взгляд. Это были глаза незнакомца. В них не было ни гнева, ни страсти, ни того огня, который сжигал их обоих на кухне неделю назад. — Это не твоё дело, Чимин. Следи лучше за своей успеваемостью. Твои последние ответы — позорище. Если так пойдет и дальше, о хороших отметках можешь забыть. Чимин почувствовал, как к глазам подступают слезы. Ему так невыносимо хотелось сорваться с места, преодолеть эти несколько метров, разделяющих их, и просто уткнуться лицом в его грудь. Обхватить его руками, почувствовать его запах, услышать стук его сердца и умолять, пока не пропадет голос. Но ледяная стена, которую воздвиг Чонгук, казалась непреодолимой. — Почему ты так со мной? — всхлипнул Чимин, теряя контроль. — Ты же знаешь, что я учил... Ты спрашиваешь то, чего нет в учебниках! — В жизни тоже многого нет в учебниках, Чимин. Например, того, как отвечать за свои слова, — учитель захлопнул папку. Звук удара бумаги о стол заставил Чимина вздрогнуть. Чон прошел мимо него к выходу. Он знал Пака наизусть. Он видел, как дрожат его колени, видел, как он кусает губы до крови, чтобы не разрыдаться, видел, как он почти тянется рукой к его рукаву. Сердце брюнета в этот момент выло от желания схватить этого хрупкого, изможденного мальчика и прижать к себе так сильно, чтобы кости хрустнули, но гордость и обида были сильнее. Он не мог простить так быстро. Когда дверь за Чонгуком закрылась, рыжеволосый остался стоять посреди пустого класса один. Он обнял себя за плечи, пытаясь удержать осколки своей души. Ему казалось, что он стоит на краю пропасти, и Чонгук только что слегка подтолкнул его в спину.