Вне протокола.

Наступил понедельник — день, который должен был стать решающим. Чимин не спал всю ночь, его сознание путалось в бесконечных исторических датах и образах Чонгука, который смотрел на него с тем самым ледяным презрением. Организм, который неделю не получал нормальной еды и отдыха, работал на последнем издыхании. Когда Пак вошел в класс, Джин в ужасе отпрянул: рыжеволосый был не просто бледен, он казался прозрачным, а его глаза лихорадочно блестели на осунувшемся лице. Учитель Чон вошел в кабинет ровно со звонком. Он выглядел безупречно, как и всегда, но бинт на руке сменился узким пластырем, а взгляд стал еще более колючим. Он даже не поздоровался с классом, сразу открыв журнал. — Пак Чимин, к доске, — чеканно произнес он, даже не глядя в сторону ученика. Пак медленно встал. Ноги казались ватными, а пол под ними подозрительно качнулся. Он дошел до доски, чувствуя, как в ушах начинает нарастать странный гул, похожий на шум далекого океана. — Тема: «Кризис власти в эпоху позднего средневековья». Расскажи о влиянии личностных качеств монарха на распад государственных институтов, — Чонгук откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Это снова был вопрос «с подвохом», требующий глубокого анализа, на который у Чимина просто не было сил. — Я... — парень открыл рот, но слова застряли в пересохшем горле. Перед глазами поплыли черные мушки. — Монарх... он должен... должен доверять... — Громче, Пак. Мы тебя не слышим, — сухо перебил его брюнет. Он видел, что с парнем что-то не так, он видел, как побелели его губы, но внутри всё еще боролись обида и желание проучить. — Если ты не готов, так и скажи. Не трать моё время. Чимин попытался вдохнуть, но легкие словно наполнились ватой. Фигура учителя начала двоиться, а потом и вовсе поплыла, превращаясь в темное пятно. Гул в ушах стал оглушительным. Пак почувствовал, как ледяной пот катится по спине. Последнее, что он увидел, — это как Чонгук резко подался вперед, заметив, что рыжеволосый начинает заваливаться набок. — Чимин! — этот крик уже не был голосом учителя. Это был крик испуганного, любящего мужчины. Мир окончательно погас. Чимин рухнул на пол, но не успел удариться — Чонгук, перемахнув через стол с животной скоростью, подхватил его у самой земли. Грохот упавшего стула эхом разнесся по притихшему классу. — Чимин! Малыш, очнись! — брюнет сидел на полу, прижимая к себе бездыханное, пугающе легкое тело. Его маска безразличия разлетелась вдребезги. Он судорожно гладил Чимина по впалым щекам, его руки дрожали. — Джин, воды! Быстро! Все вон из класса! Класс в панике зашевелился, но Чонгук никого не видел. Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке Чимина, прижимаясь ухом к его груди. Сердце билось слабо и неритмично. — Что же я наделал... Господи, что я с тобой сделал... — шептал Чон, целуя холодный лоб парня. Вся его гордость, вся его злость испарились в одну секунду, сменившись парализующим страхом потерять это хрупкое существо.— Прости меня, Минни... Пожалуйста, открой глаза. Посмотри на своего Гуки. Ким подбежал с бутылкой воды, но мужчина выхватил её, смачивая свои дрожащие пальцы и прикладывая их к вискам Чимина. Он больше не скрывался. Ему было плевать на школу, на учеников, на свою карьеру. Его единственный смысл жизни сейчас лежал у него на руках, бледный как смерть, и не дышал. Когда Пак наконец слабо вздрогнул и издал едва слышный стон, брюнет зажмурился, прижимаясь лицом к его макушке. — Я здесь, я здесь, маленький мой... — хрипло шептал он, и в его глазах, которые еще минуту назад были ледяными, теперь стояли слезы. — Больше не отпущу. Никогда больше не отпущу. Чонгук прижимал к себе Чимина с такой отчаянной силой, будто пытался передать ему собственную жизнь через это касание. Когда веки рыжеволосого мелко задрожали и он, наконец, приоткрыл затуманенные глаза, первая увиденная им вещь — это искаженное болью и страхом лицо Чона. Пак не сразу понял, где он, но, почувствовав знакомое тепло и запах сандала, он просто вцепился слабыми пальцами в рубашку мужчины и зашелся в тихом, разрывающем душу рыдании. Это был плач абсолютного истощения и облегчения одновременно. — Тише, тише, маленький мой... я здесь, я с тобой, малыш, — хрипел Чонгук, и у него действительно сердце обливалось кровью, когда он чувствовал, насколько легким и костлявым стало тело Чимина за эту проклятую неделю. Он ощущал каждое ребрышко через тонкую ткань школьной рубашки. Сокджин стоял рядом, его лицо было белым как полотно. Он прикрыл рот ладонью, глядя на то, как учитель Чон — их холодный, неприступный историк — сейчас качается на полу, баюкая рыжеволосого и целуя его в виски, не обращая внимания на оставшихся в дверях учеников. — Учитель... он не ел ничего пять дней, — выдавил Джин, его голос дрожал. — Он только плакал и пил воду. Брюнет поднял на Ким взгляд, в котором смешались ярость на самого себя и благодарность. Он не стал ничего отвечать. Одним резким, но удивительно бережным движением он поднял своего мальчика на руки. Парень был настолько слаб, что его голова просто безжизненно упала на плечо мужчины. Когда Чонгук вышел в коридор, неся Чимина на руках, школа буквально замерла. Ученики вжимались в стены, учителя застывали с открытыми ртами, глядя на эту немыслимую картину: Чон Чонгук, с бешеным взглядом и окровавленным пластырем на руке, прорывался сквозь толпу, прижимая к груди полуобморочного ученика. Ему было абсолютно плевать на слухи, на карьеру, на то, что это выглядело как финал какой-то трагедии. Он вылетел на парковку, уложил Пака на заднее сиденье своей машины, подложив под голову свой пиджак, и рванул с места так, что шины взвизгнули. В больнице начался настоящий хаос. Мужчина влетел в приемное отделение, требуя врачей так громко, что охрана попыталась его остановить. — Отойдите от меня, если не хотите проблем! — рыкнул он на санитара. — Ему очень плохо, живо зовите врача! Чимина тут же переложили на каталку и увезли в смотровую. Когда врач попытался закрыть перед Чонгуком дверь, тот просто подставил ногу, и его взгляд был таким пугающим, что медик на секунду отступил. — Я его опекун, я никуда не уйду! — нагло соврал Чон, хотя юридически не имел на это права. Его голос вибрировал от такой мощи и боли, что медсестра лишь робко кивнула, пропуская его внутрь. — Если вы попытаетесь выставить меня, я разнесу это отделение к чертям. Я должен быть рядом с ним. Весь час, пока рыжеволосому ставили капельницы с глюкозой и витаминами, брюнет сидел рядом на железном табурете, не выпуская его ледяную ладонь из своей. Он смотрел, как игла входит под тонкую кожу Пака, и проклинал себя за каждую минуту своей холодности. Позже в коридоре его перехватил лечащий врач. — Вы понимаете, в каком состоянии ваш... подопечный? — строго спросил доктор, поправляя очки. — Это крайняя степень нервного и физического истощения. Организм просто начал отключать системы, чтобы выжить. Гемоглобин на нуле, сильнейшее обезвоживание. Что произошло? Смерть близкого? Тяжелый разрыв? Чонгук сглотнул ком в горле, глядя в окно палаты. — Его довел человек, который должен был его защищать, — глухо ответил он. — Доктор, просто скажите, что с ним всё будет в порядке. Пожалуйста. — Мы стабилизируем его. Но ему нужен покой и усиленное питание. И, судя по всему, серьезный разговор с тем, кто его до этого довел, иначе он просто увянет снова. Когда Чонгук вернулся в палату, Чимин уже пришел в себя. Он лежал под белой простыней, бледный, с синяками под глазами, но его взгляд был прикован к двери. Как только он увидел брюнета, его губы задрожали. — Гук... — едва слышно позвал он. Мужчина в два шага преодолел расстояние до кровати и опустился на колени прямо на кафельный пол, утыкаясь лбом в край матраса. — Прости меня, малыш. Прости своего идиота. Я не должен был... я не имел права так с тобой поступать. Пак протянул свободную от капельницы руку и слабо коснулся волос Чона. — Я думал, ты меня возненавидел... — всхлипнул он. — Я такую глупость сказал тогда... про расставание... Я не хотел, клянусь, я просто захлебнулся этой ревностью к англичанке. Я такой дурак.  Мужчина поднял голову, его глаза были влажными. Он взял руку рыжеволосого и начал покрывать поцелуями каждый пальчик, каждую косточку. — Это я дурак. Я видел, как ты медленно гаснешь у меня на глазах, и продолжал играть в эту холодную войну. Больше никогда, слышишь? Плевать на всех. Плевать на англичанку, на школу. Я чуть не потерял тебя сегодня у той доски, и в тот момент я понял, что если ты не откроешь глаза, мне незачем будет дышать. Чимин улыбнулся — впервые за неделю, слабой, но настоящей улыбкой. — Ты правда меня больше не отпустишь? — Только попробуй еще раз заикнуться о расставании, — прорычал Чонгук, но в этом рыке была только бесконечная нежность. — Я запру тебя дома, буду кормить с рук и трахать до тех пор, пока не усвоишь, что ты мой. Навсегда. Понял меня, маленький гедонист? Чимин кивнул, притягивая руку Чона к своим губам. В палате пахло лекарствами, но для них двоих этот воздух наконец-то стал чистым.