Вне протокола.

Атмосфера в палате, только что пропитанная нежностью и тихими признаниями, взорвалась в одно мгновение. Дверь распахнулась с грохотом, и внутрь влетела запыхавшаяся, бледная от ужаса женщина — мать Чимина. Следом за ней, тяжело дыша, вошел отец, Пак Хёншик, мужчина строгого вида, чье лицо сейчас выражало крайнюю степень тревоги. Чонгук едва успел отстраниться от лица Пака, сохранив внешнее хладнокровие, хотя внутри него всё еще бушевал пожар. — Чимин! Сыночек! — Сумин бросилась к кровати, осыпая бледное лицо сына поцелуями и слезами. Хёншик замер в ногах, тяжело положив руку на изножье, и его взгляд сразу переметнулся на Чона. — Учитель Чон... — господин Пак протянул руку для крепкого, мужского рукопожатия. — Нам позвонили из школы. Сказали, вы на руках вынесли его и примчали сюда. Мы... мы в неоплатном долгу перед вами. Спасибо, что не остались равнодушным. Брюнет тветил на рукопожатие, чувствуя, как внутри него всё кричит от желания сказать правду, но он лишь вежливо кивнул. Ему было невыносимо смотреть, как родители окружают рыжеволосого заботой, которую он сам хотел дарить мальчику круглосуточно. Мужчина стоял в углу палаты, скрестив руки на груди, и его сердце обливалось кровью: он видел, как Чимин тянется к нему взглядом, и понимал — сегодня он его не заберет. Хёншик твердо заявил, что как только капельница закончится, они забирают сына домой, под круглосуточный присмотр. Чонгук был бессилен против родительского права, и это осознание жгло его сильнее, чем разбитые костяшки. Спустя час, когда родители вышли в коридор, чтобы заполнить бумаги на выписку и поговорить с врачом, в палате наконец воцарилась тишина. Брюнет мгновенно оказался у кровати, нависая над Чимином. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — хрипло прошептал он, запуская пальцы в мягкие волосы парня. — Я хочу сам греть тебя ночью, сам следить, чтобы ты съел каждую ложку бульона. — Я тоже... Чон, я не хочу в ту пустую комнату, я хочу к тебе, — Пак всхлипнул, притягивая Чонгука за воротник рубашки. Их губы встретились в отчаянном, болезненно-сладком поцелуе. Это не был просто поцелуй — это была попытка надышаться друг другом перед разлукой. Чон целовал его жадно, глубоко, сминая губы рыжеволосого и игнорируя привкус лекарств. Он задыхался от этой близости, его рука собственнически легла на талию парня, а Чимин, забыв о капельнице, тянулся навстречу, прерывисто вздыхая прямо в рот мужчине. Они не заметили, как дверь, которую родители не закрыли до конца, чуть приоткрылась. Мама Чимина, вернувшаяся за сумкой, застыла на месте. Сквозь узкую щель она увидела всё: как пальцы учителя истории сжимают плечи её сына, как их губы сливаются в порочном, совершенно не «учительском» экстазе, и как Чимин с обожанием стонет в этот поцелуй. Мир женщины рухнул. Она почувствовала, как по спине пробежал холод. Все её давние подозрения, странные взгляды Чонгука на собраниях, внезапное рвение помочь — всё сложилось в одну пугающую картину. Она застыла, боясь даже вздохнуть, и простояла так несколько секунд, пока они не отстранились друг от друга. Справившись с лицом и подавив желание закричать, она громко постучала в косяк и вошла, когда Чон уже стоял у окна, делая вид, что проверяет жалюзи. Женщина не подала виду. Она была безупречной актрисой: её голос не дрогнул, когда она мягко сказала: — Чимин-и, дорогой, папа подогнал машину. Нам пора ехать. Учитель Чон, еще раз спасибо, мы не смеем вас задерживать. Чонгук встретился с ней взглядом. На мгновение ему показалось, что в её глазах мелькнула сталь, но он лишь коротко поклонился. Пака усадили в кресло-каталку. Уходя, рыжеволосый обернулся, и в его глазах стояли слезы. Мужчина стоял посреди пустой палаты, чувствуя, как холод возвращается в его кости. Он проводил взглядом машину Паков с парковки, понимая — забрать Чимина теперь будет в сто раз сложнее. Но он не отступит. Теперь, когда он знает, как сильно Чимин в нем нуждается, он пройдет через любой ад.

***

Дом родителей встретил Чимина удушающим уютом. Его уложили в постель, накрыли тремя одеялами и заставили выпить куриный бульон, который не лез в горло. Сумин вела себя странно: она была чрезмерно заботлива, но в её движениях сквозила какая-то механическая жесткость, а взгляд то и дело задерживался на лице сына, словно она пыталась разглядеть на нем следы чужих поцелуев. Когда в доме наконец погас свет и родители ушли в свою спальню, рыжеволосый дрожащими руками нащупал под подушкой телефон. Экран вспыхнул, ослепляя, и сердце парня пропустило удар — три пропущенных и одно голосовое сообщение от «Гуки». Чимин нырнул под одеяло с головой, создавая тесную, душную пещеру, и прижал динамик к самому уху. Он включил запись, и по телу мгновенно пробежал электрический разряд — низкий, хриплый и бесконечно родной голос Чонгука заполнил всё пространство. — «Малыш, я уже схожу с ума в этой пустой квартире... Везде твой запах, на стальном столе всё еще твои следы, а тебя нет рядом. Я не могу спать, зная, что ты там один. Помни, что ты мой. Каждой клеточкой. Я вытащу тебя оттуда, чего бы мне это ни стоило. Я люблю тебя, мой маленький гедонист. Попробуй уснуть, представляя, что я прижимаю тебя к себе»... Чимин слушал это, зажмурившись, и по его щекам снова потекли слезы, но на этот раз — от щемящей нежности. Он нажал «повтор», желая еще раз услышать это признание в конце фразы... В этот самый момент дверь его комнаты беззвучно отворилась. Пак, погруженный в голос любимого, не услышал тихого скрипа половиц. Сумин стояла в дверном проеме, подсвеченная лишь слабым светом из коридора. Она видела дрожащий бугорок под одеялом и слышала — отчетливо, в ночной тишине — приглушенный мужской голос, доносящийся из-под ткани. Голос учителя истории, который называл её сына «своим» и шептал о любви. Рыжеволосый резко откинул одеяло, почувствовав чужое присутствие, и его сердце едва не выпрыгнуло из груди. Он увидел мать. Она не двигалась, её лицо было скрыто тенью, но он чувствовал, как от неё исходит волна холодного ужаса и разочарования. — Мама... — выдохнул он, судорожно пытаясь спрятать телефон, но экран всё еще светился, отображая чат с Чонгуком. Женщина медленно вошла в комнату и села на край кровати. Она не кричала, не вырывала телефон. Она просто смотрела на него так, будто видела впервые. — Значит, мне не показалось в больнице, — её голос был тихим, сухим и ломким. — Твой учитель... человек, которому мы доверили твоё образование... Он и есть причина, по которой ты чуть не умер? Он — тот, из-за кого ты перестал есть и спать? — Мама, это не так... всё не так просто, — Пак сел, прижимая колени к груди, его затрясло. — Я люблю его. — Любишь? — она горько усмехнулась. — Чимин, это не любовь. Это преступление. Это грязь, которая разрушит твою жизнь и его карьеру. Ты понимаешь, что если твой отец узнает, он не просто заберет тебя из школы? Он уничтожит этого человека. Ты хочешь, чтобы Чон Чонгук сел в тюрьму? Парень замер. Угроза прозвучала так реально, что холодный пот выступил на лбу. Он знал своего отца — Хёншик был человеком старой закалки, и для него такая связь была бы высшим позором. — Отдай мне телефон, — приказала мать, протягивая руку. — С этого момента ты под домашним арестом. Никакой школы, никаких прогулок. Я сама поговорю с господином Чоном завтра. И если он еще раз приблизится к тебе — я лично пойду в полицию. — Нет! Мама, пожалуйста! — Чимин вцепился в телефон, но мать была непреклонна. Она силой забрала аппарат и встала. — Спи, сынок. Завтра твоя жизнь изменится. Она вышла, заперев дверь снаружи на ключ. Пак остался в полной темноте. Он рухнул на подушку, кусая кулаки, чтобы не закричать. Он был заперт, лишен связи, а его Гуки даже не знал, что их тайна раскрыта самым страшным образом.