Малавита

Грязная каша снега хлюпала под ногами, а отходящая подошва на кроссовках делала ситуацию ещё неприятней: ноги промокли в пизду, да и руки уже замёрзли. Спина ныла от долгого толкания тяжёлых коробок с вещами, которые Армен заказал откуда-то из-за бугра — на рынке говорит, что Турция, но понятно же, что нихрена не Турция. Последнюю коробку он поставил на картонку, валявшуюся на асфальте и уже давно размокшую, превратившуюся в непонятную кашу, смешанную со снегом. Тяжело выпрямившись, Серёжа закинул голову и, держась за поясницу, выдохнул: как же она, блять, болит-то, а. На рынке стоял привычный гул и крики. Палатка Армена, натянутая каким-то красным тряпичным навесом, уже была забита коробками. — Ох, ну красота-то какая, а! — воскликнула Нина, разбирая товар, достала джинсы, покрутив их в руках, прищурилась. — За тридцать тыщ уйдут! Нине было сорок лет, десять из которых она работала на рынке у Армена, продавая одежду. Крутилась как могла, сверху всегда накидывала цену и разницу спокойно забирала себе в карман. — Я всё, — сказал Серёжа, чуть сдвинув капюшон, и подошёл к Армену, который стоял, облокотившись об облезлый деревянный стол, давно промокший, и пересчитывал купюры, улыбаясь себе в бороду. — Да-да, молодэц, — кивнул он, не поднимая взгляда, отсчитал из пачки двадцать тысяч и протянул парню. — Не понял, а? — хмуро сказал Серёжа, глядя на купюры в руках. — Это чё?! Мы так не договаривались! — Вай, вот что ты кричишь, да?! — протянул Армен, цокнув языком. — Ты курить сколько раз останавливался? Два раза! Вот и считай! Вот же сука черножопая, наебать решил. За три часа Серёжа останавливался покурить всего два раза, и то чтобы хоть как-то руки согреть. А эта сука решила его кинуть. Вырвав деньги из рук мужика, Серёжа развернулся и собрался уйти, но остановился у стола, возле которого копошилась Нина. Не удержавшись, он смахнул одну из коробок на землю. Та плюхнулась, и вещи из неё вывалились прямо в грязную снежную кашу. — Ты что творишь, паразит, а?! — завизжала Нина, швырнув джинсы обратно на стол. — Эй! Оборзел?! — взревел Армен и тут же рванулся к парню, но из-за тучной массы получилось у него не очень. Серёжа ловко увернулся и, схватив другую коробку, тут же дал дёру. — Ах сучёныш! А ну стой! — заорал Армен, пытаясь бежать следом. — А-а-а! Воруют! — заверещала Нина. А Серёжа, прижимая коробку к груди, лавировал сквозь толпу, перепрыгивал сугробы и мелкие лавки, исчезая в рынке. В спину ещё доносились крики, но они быстро смешались с общим гулом рынка. А бегал Серёжа всегда хорошо, так что особых проблем с тем, чтобы уйти, не было. Остальные деньги он отобьёт, продав коробку Светке — та его-то не наебёт, женщина хорошая и больно уж сердобольная. На носу Новый год, а у мамы дублёнка уже старая, заношенная, да и Варя давно засматривалась на красные сапожки. А в четырнадцать лет покрасоваться перед одноклассниками — самое то. Так что мать и сестра этой зимой будут не только самые красивые, но и в тепле. Торговая лавка Светки стояла в самом конце рынка. Криво сколоченный каркас был обтянут профнастилом, который Серёжа когда-то утащил со стройки и подогнал ей. Женщина и так одна тянула двоих детей, а ему не жалко. Тем более, когда те же самые строители кинули его тогда на десятку. — Чё эт ты притащил? — с интересом заглядывая в коробку, спросила Света и тут же подняла хмурый взгляд своих светлых, выцветших глаз. — Украл? — Заработал, — хмыкнул Серёжа, вытаскивая из кармана спортивок помятую папиросу. Чиркнул спичкой, прикурил. — За сотку забирай. Светлана недовольно поджала губы, но промолчала и достала из коробки одежду, начиная придирчиво её разглядывать, щупать швы, тянуть ткань. — Давай за восемьдесят, — тут же предложила она. — Ну нет так нет, — спокойно кивнул парень, беря коробку обратно. — Ай, ладно, сто так сто, — поспешила торгашка, перехватывая коробку. — Вот же жулик, а! — Не мы такие, — хмыкнул Серёжа, сплюнув на асфальт табак, попавший в рот, и, приподняв голову, чуть подавшись вперёд, усмехнулся. — Жизнь такая! — Жизнь — хоть за хуй держись! — раздался весёлый голос Володи, мужичка лет сорока пяти, который работал рядом с прилавком Светки, держал небольшую лавочку по починке обуви, ключей и всякой хрени. Подойдя, Володя поставил на стол пакет с горячими чебуреками и с интересом заглянул в коробку с вещами. — Это из-за тебя Армен там голосит, что ли? — хмыкнул он, глядя на Серёжу. — Не, — ухмыльнулся Серый, пересчитывая купюры, которые подала Света. — Это он решил в большую эстраду податься, этим решил стать… Артистом, ага. — Как Киркоров? — хохотнула Света, раскладывая одежду. — Ага, как Майкл Джексон, — кивнул Вова, дуя на чебурек. — Так он же чёрный, — удивилась женщина, посмотрев на мужика. — Так и Армен не белый, — ухмыльнулся Серый и подошёл к развешенным дублёнкам, с интересом разглядывая их. — Слышь, Свет, а дублёнки хорошие? — Ты на эти не смотри, — тут же отозвалась она и, кряхтя, полезла под стол, доставая большую коробку, которую Серёжа тут же помог ей вытащить. — Вот… эти хорошие. И тёплые. В коробке лежали женские дублёнки — тяжёлые, плотные, с грубой выделкой. Тёмные, коричневые, песочные, с меховыми воротами и толстой подкладкой. От которых пахло кожей, складом и чем-то еще. Перебирая их осторожно, Серый проводил рукой по меху, прикидывая в голове, как будет сидеть на матери, не слишком ли длинная, не широкая ли в плечах. — А эта… какая мамке моей пойдёт, а? — спросил он, подняв взгляд на Свету. — Дак… — задумчиво протянула она, почесав лоб, и тут же вытащила коричневую, с тёплым светлым воротом. — Вот. И по размеру, и так… За восемьдесят отдам. — Девяносто, — тут же подкинул Серёжа. — И красные сапоги, тридцать восьмого. — Девяносто пять — и забирай, — кивнула она, хлопнув ладонью по дублёнке. — Договорились, — кивнул Серёжа и достал деньги из кармана, быстро отсчитал нужную сумму, передал Свете. Та тут же убрала купюры в поясную барсетку и принялась упаковывать товар: аккуратно свернула дублёнку в плотный полиэтилен, перевязав бечёвкой, потом уложила туда же сапоги, засунув внутрь скомканные газеты, чтобы не мялись. Закончив, поставила свёрток на прилавок и подтолкнула его к Серёже. Но тут же остановилась, посмотрела ему под ноги, поджала губы и, не говоря ни слова, достала из-под стола пару чёрных кроссовок с эмблемой сбоку — «adidas». — Вот, — сказала она, по-доброму улыбнувшись. — Подарок… за товар. Больше всего в жизни Серый не мог терпеть жалость к себе. В такие моменты он чувствовал себя каким-то ущемлённым. А ещё сильнее он не выносил подачки. Какая бы жизнь ни была тяжёлая, он никогда их не принимал, держась за принципы, вбитые ему когда-то живым отцом. Не позволял себя жалеть. Может, и глупо — особенно когда в кармане пусто, а последняя крошка во рту была ещё с утра, — но он держался за своё. Те, кто его знал, уже и не пытались помочь напрямую. Даже Генка смирился. А ведь они лучшие друзья уже одиннадцать лет, с первого класса. У Генки батя — военный, с деньгами в семье полный порядок. Друг всё равно пытался помочь исподтишка: подсовывал что-то, говорил, мол, не подошло, не понравилось. Но Серый не дурак, всё понимал, и иногда принимал шмотки — но не более. Хоть Генка и не показывал жалости, Серёжа всё равно видел её. Генка подначивал, говорил, что он слишком гордый. Но перестал проявлять жалость напрямую ещё в пятом классе, когда Серёжа не выдержал и поколотил его за фразу: «Держи, тебе нужнее». Тогда у Серёжи как раз умер отец. С тех пор Генка молчал, поджимая губы. А в глазах всё равно что-то оставалось. А вот у брата Генки — Дениса — Серый ни разу не видел жалости. Тот будто вообще его ненавидел, и за что непонятно. С братьями Вайцман он учился в одиннадцатом классе. Денис был старше Гены на два года: пошёл в школу в восемь лет, а Генка — в шесть. Тогда у них умерла мать, и отец почему-то решил вот так устроить сыновей в один класс. Серёжа в подробности не лез, не его это дело. Но братья были совсем разными. Их отец, Алексей Петрович, и сам их будто разделял: больше надежд возлагал на Дена. Тот с детства ходил на хоккей, по секциям, и Алексей видел в нём военного. На Генку, казалось, махнули рукой — а тот и рад. Денис был жёсткий, дисциплинированный, именно такой, каким отец хотел его видеть: спортсмен, отличник, бабник — в общем, крутой. Генка же — свой в доску, расслабленный, простой. Наверное, поэтому Серёжа и дружил именно с ним. До пятого класса они общались втроём, а потом Ден будто зазвездился, а рукопожатия сменились драками. Серёжа не позволял себя бить, но Вайцман был сильнее: если Серый учился драться во дворе, то Ден занимался борьбой. Силы были неравны, и чаще Серёжа просто удирал, а бегал он хорошо. И всё же Ден его не жалел. И Серый был этому рад. Пусть лучше ненавидит, чем жалеет. Так что сейчас, глядя на эти кроссовки, он почувствовал, будто ему плюнули в душу. Хотя Света явно не хотела его обидеть. — Нет, — хмуро сказал Серёжа, глядя на неё исподлобья. — Ну чё ты это… выпендриваешься, а? — жуя чебурек, отозвался Володя и кивнул на его ноги. — Смотри, твои-то вон уже кушать просят… Парень опустил взгляд на свои синие, грязные кроссовки с отходящей подошвой. Приподнял ногу, помолчал и, ничего не сказав, подхватил свёрток с покупками для матери и сестры и ушёл прочь. Пытаясь аккуратно нанести шприцом клей на подошву, он услышал звук открывающейся двери и тут же — женские голоса. Серёжа улыбнулся, не поднимая взгляда. Как же он их любил. Ради них он был готов на всё — ради самых дорогих и главных женщин в своей жизни. После смерти отца он остался единственным мужчиной в семье, и повзрослеть пришлось рано. В доме стало туго с деньгами. Мать — Мария Романовна — работала в доме культуры, преподавала музыку. К ней она приобщила и Варю, и его самого ещё с детства. Сестра с малолетства играла на скрипке. Серёжа когда-то пел и на гитаре играл, но потом пришлось всё это забросить, ведь скитаясь по подработкам, не до глупостей. — Сынок… это что? — тихо спросила Мария, проходя на кухню и прижимая к груди тяжёлую дублёнку. — Дублёнка, — дёрнул он плечом, наклоняясь, поднял ножку стола и поставил под неё кроссовок, прижимая подошву и подняв голову, посмотрел на мать. — Померь. — Ну зачем ты… — покачала она головой, а карие глаза, такие же, как у него, смотрели грустно. Он вообще внешностью в мать пошёл: светлые волосы, тёмно-карие глаза. А Варя больше походила на отца — и чем старше становилась, тем заметнее это было. Волосы чуть темнее, чем у Серёжи, а глаза… Ох, голубые, яркие, словно из сказки! Мария хотела ещё что-то сказать, но тут по квартире раздался громкий визг. Похоже, сестра зашла в комнату и обнаружила на кровати красные сапожки на каблуке, о которых давно мечтала. И тут же Варя вихрем влетела на кухню, держа в каждой руке по сапогу, и кинулась брату на шею. — Серёжка! Спасибо-спасибо-спасибо! — затараторила она, целуя его в щёку и сжимая шею так, что он едва не задохнулся. — Ой всё, отвянь, а! — недовольно пробурчал Серый, пытаясь отцепить её от себя, хоть на душе от ее радости и было тепло, но виду не подавал. — Какие краси-и-ивые, — протянула Варя и, наконец отпустив его, повернулась к матери. — Смотри! — Красивые, — кивнула Мария, грустно улыбнувшись. Варя тут же села на стул, обулась, отставила ногу назад и замерла, любуясь тем, как кожа сапог блестит под тусклым светом лампочки. — Девки обзавидуются, — восторженно сказала она, вскочила и прошлась по кухне, а потом вдруг начала ловко танцевать. — Жёлтые тюльпа-а-аны, ты мне даришь так не стра-а-ано…— Серёжа же усмехнулся, на что она тут же схватила его за руки, двигая им, как куклой. — Знаешь ты сам, как жесток… — Жёлтые тюльпаны… — подхватил он, и они вдвоём повернулись к матери, потянув её за руки, пытаясь расшевелить. — Оу-оу! — Жёлтые тюльпаны! — уже хором протянули дети. Мария всё-таки улыбнулась, обняв их, чуть покачиваясь. А взгляд ее невольно снова упал на кроссовок, зажатый ножкой стола… Квартира у них была трёхкомнатная, доставшаяся отцу ещё со времён службы в милиции. Обычная, советская, без излишеств. Длинный тёмный коридор с облупившимися обоями, старая тумбочка под телефон, а сверху стопка газет. В зале же стенка из лакированного ДСП с хрусталём и фотографиями, ковёр на стене, диван-книжка и телевизор «Рекорд», который иногда рябил. В спальне матери, стоял шкаф, кровать и трюмо с потускневшим зеркалом. У Серёжи же комната была узкая, где стоял письменный стол, кровать, полка для учебников и старый магнитофон. Всё было слегка поношенное, но чистое и ухоженное — Мария за этим следила. Утром же, вернувшись из ванной, Серёжа направился в свою комнату. Он бы ещё поспал, но школу прогуливать уже хватит, с вечными шабашками так могут и не выпустить его. Но подходя к стулу, где валялись джинсы и водолазка, взгляд зацепился за застеленную кровать, на которой теперь лежали новые белые кроссовки и маленький клочок бумаги, на которой была короткая надпись, выведенная матерью: «Спасибо, сынок». **** от автора: Чёт решил закинуть главу. Может, в январе ещё несколько глав кину, а так в феврале уже чаще главы будут выходить. Пока пишется черновик, а первая глава чёт сразу получилась полноценной. По поводу таких сумм, описанных в тексте: После реформы 1993 года в обращении уже были новые деньги без миллионов, но инфляция всё равно оставалась жёсткой. Примерно в 1995 году батон хлеба стоил около 1000–1500 рублей, бутылка дешёвой водки обходилась в 6000–8000 рублей, пачка сигарет стоила 1000–2000 рублей, проезд в транспорте — 500–1000 рублей, джинсы на рынке продавались за 25 000–40 000 рублей. Кароче чет так как то было.