Малавита

Иногда казалось, что легче не станет никогда. Но ведь каждый человек надеется на то, что когда-нибудь будет лучше. Потому что если жить без веры, можно и вовсе сойти с ума, верно? Все надеются на светлое будущее, на то, что впереди появится хоть какой-нибудь лучик света, который наконец приведёт к чему-то хорошему. Но где это хорошее и когда оно, блять, наступит? Сейчас никто не живёт хорошо. Всем тяжело, и люди выживают как могут. Вечные рейды на малый бизнес — дело привычное. Бандиты отжимают деньги, которых и так нет, у обычных людей, пытающихся хоть как-то заработать, стоя на морозе и продавая товар на рынке. Власть находится в руках тех, у кого есть бабки. Про ментов и вовсе говорить не стоит. Правительство просто бездействует и всё на этом. Есть ли шанс заработать честно? Наверное, нет. Вот, например, соседка Люда. Ей уже под пятьдесят, а она барыга — толкает шмаль прямо во дворе. К ней, кажется, ходит вся шпана с района, а потом за углом угашенные ловят приход. Есть у неё и дочь — Лена, живёт отдельно от матери со своим хахалем, Мишей. Тот вообще отдельная тема. В свои двадцать пять уже мутит серьёзные дела. Когда-то давно, Серёже тогда было лет двенадцать, Миша попросил помощи у Марии. Он занимался ограблениями банков, и что-то у него пошло не так. В общем, ему нужно было срочно спрятать оружие, а Мария помогла. В зале, в диван, были засунуты пистолеты — пара «ТТ», старый «Макаров», обрез охотничьего ружья, две связки патронов, армейский противогаз и две гранаты Ф-1, тяжёлые, с рифлёным корпусом. Серый тогда с Генкой гоняли во дворе, и, конечно, они знали Мишу. Его знали все. Все пацаны хотели быть такими же, как он: крутыми, разъезжать на чёрной девятке и чтобы денег было дохуя. Когда Миша вышел из подъезда, машину уже облепили дети, пытаясь заглянуть в салон через затонированные стёкла. — На, — протянул он Серёже жвачку «Хуба-Буба». — Ого! — восторженно выдохнул тот, разглядывая яркую упаковку с переводной татушкой внутри. — Спасибо! На что Миша усмехнулся, подмигнул, натянул на нос солнцезащитные очки, сел в машину и уехал. Мария ушла на работу, а Серый с Генкой тут же побежали домой. Интерес был сильнее страха — посмотреть вживую на настоящие пушки. Закрыв дверь, огляделись, словно кто-то мог подсматривать, и полезли к дивану. Приподняв сиденье, у обоих тут же перехватило дыхание. Пистолеты лежали тяжёлые, настоящие, не игрушечные. Генка осторожно взял «Макаров», с благоговением вертя его в руках, Серый схватил ТТ, примеряя, как он ложится в ладонь. Обрез показался особенно страшным… Начали носиться по комнате, прячась за шкафом, за ковром, понарошку стреляя, шепча: «Ты убит», «Ложись», «Прикрой». Генка напялил противогаз, дыша в него тяжело и смешно, а Серёжа хохотал, целясь в зеркало трюмо, представляя себя бандитом. И вот тогда Серёже пришла в голову глупая идея — разыграть друга. Не особо думая, он взял в руки гранату и выдернул чеку. Подумал: покажет Генке, а потом обратно вставит. — Зырь, — восторженно протянул он, поднося гранату к лицу друга. — Ты чё, дурак?! — заорал Генка и отпрыгнул назад, плюхнувшись на задницу, отползая. — Да не очкуй, — хохотнул Серёжа и показал, как собирается вставить чеку обратно… А она не вставляется. — Блин, Серый… — выдохнул Генка, дрожа побледневшими губами. В критических ситуациях мозг, видимо, работает по-другому. Серёжа почему-то не испугался. Наоборот — в голове начали быстро перебираться варианты. А проблема была, мягко говоря, нихуя себе. И когда взгляд зацепился за деревянную картину на стене — рыбу, — решение пришло само. Мать выпустила в ванну семь карасей, которые сейчас там плавали. Сорвавшись с места, Серёжа рванул в ванную, распахнул дверь и швырнул гранату в чугунную ванну, наполненную водой и рыбой. Тут же выскочил обратно, захлопнул дверь и побежал в зал. — Ложись! — заорал он, заталкивая Генку в открытый диван и сунул другу противогаз, тот дрожащими руками натянул его на голову. Серёжа надел второй. Всё происходило за доли секунды. Взрыв был глухой, приглушённый — то ли вода сыграла роль, то ли чугун. Но всё равно выбило окно в ванной, потом — окно на кухне, и стекло посыпалось во двор. Мать потом таких пиздюлей вставила, что Серёжа долго сидеть не мог. А обои он тогда клеил впервые в жизни. Так что все живут и выживают как могут. Миша вот мог — и жил хорошо, без нужды в бабках. Через какое-то время, когда парни уже подросли, он даже предложил им поработать на себя. Ничего серьёзного, так, мелкие задания — выбить бабки с должников. Генка тогда согласился. Хотя, казалось бы, нахрена ему это? Отец в деньгах не ограничивает, может позволить себе многое… Но, наверное, дело было в скуке. Или в желании добиться внимания отца. Вот, например, братец его с уфимскими двигается — Гена как-то упоминал. Серый, правда, не был уверен, но вроде те ребята были посерьёзнее Мишани. Короче, парням просто скучно… У богатых свои причуды. А вот Серёжа тогда от предложения Мишки отказался. И не потому, что испугался или ещё что. Просто держался за свои принципы. Потому что, глядя на фотографию отца в рамке, стоявшую в зале на полке, сердце кровью обливалось. Рядом лежали медали — аккуратно разложенные, и мать каждый раз бережно протирала их от пыли. Каждый раз вспоминая слова отца, следовал принципам, вбитым с детства.  О том, что нужно быть честным перед собой. Не позволять обижать себя и близких. Защищать слабых и никогда ничего не бояться. Серёжа когда-то и сам хотел стать милиционером. Ходил с отцом на работу, мерил фуражку, даже пистолет держал в руках. Но потом как-то всё отлегло. После смерти отца он к этому выбору профессии больше не возвращался. Анатолий Васильевич был хорошим офицером. Старался помочь всем, кому мог. И как-то, при задержании особо опасной банды, был убит… Вообще-то сейчас уже не так важно, кем он хотел быть когда-то. Пожарным он тоже мечтал стать. Сейчас это не имело значения. Сейчас куда важнее было заработать как можно больше — чтобы помочь матери, чтобы завтра было что поесть. Так что маленькие радости жизни сами собой ушли куда-то на второй план. Наверное, поэтому эти новые белые кроссовки сейчас так грели душу. Когда он в последний раз получал подарки? Где-то далеко в детстве. Да, где-то тогда… — Чёткие бутсы, — весело сказал Генка, плюхаясь рядом за парту. — Ага, мать подогнала, — улыбнулся во все зубы Серый, подняв взгляд на друга, который бросил рюкзак на парту, начал доставать учебники, параллельно что-то тараторя. Он вообще был тем ещё балаболом — казалось, заткнуть его было невозможно. Весёлый, дружелюбный, из тех, кого называют душой компании. Высокий, хорошо сложенный, с вечно торчащими во все стороны светлыми волосами, которые никак не контрастировали с его смуглой кожей. Но харизмой он брал по полной, так что у девок был нарасхват. А за его небольшую щербинку на верхних зубах те и вовсе, казалось, слюной исходили. — Слыхал, у нас новая химичка, только из института того… — заговорщицки сказал Гена, поиграв бровями. — Емаё, — хохотнул Серёжа, откинувшись на спинку стула. — Тоже мне… этот, как его… — Мачо? — кивнул Генка, гордо выпятив подбородок. — Хуячо, ага, — отмахнулся Серый, нахмурив брови, подбирая слово. — Этот… Казанова, во! — А чё?! — протянул тот и провёл пятернёй по волосам, пытаясь пригладить их, но они тут же встали обратно. — Я, между прочим, очень даже ничего, а? — Отвечаю, — хмыкнул Серый, качнув головой. — Как крокодил, Гена, на! — А-а-а, крокодил в ванной, — продолжил друг анекдот и залился смехом. Серёжа только тихо хохотнул, открывая учебник. Класс потихоньку заполнялся учениками. Парни сидели на втором ряду, на предпоследней парте — как говорила Тамара Николаевна, учительница по физике, «на Камчатке», закрывшись от всех и тихо угорая на уроках. Их уже пытались рассадить, но толку не вышло. Сидя далеко друг от друга, они умудрялись создавать ещё больше шума. В итоге учителя махнули рукой, оставив им их маленький балаган. — Эй, Киса, — ручка ткнулась Серёже в плечо, заставляя недовольно повернулся к Кольке, который сидел за ними. Эта погремуха прилипла к Серому ещё в первом классе. Уже и не вспомнить, у кого тогда так сработало воображение, но, учитывая фамилию Кисаков, особо напрягаться не пришлось. — Чё? — У тебя выпало, а? — кивнул Колька в сторону рюкзака у парты, рядом с которым лежала сложенная записка. Серёжа нахмурился, наклонился, подняв её, тут же развернул. На бумаге, наклонными буквами, вырезанными из журналов и газет, было выведено очередное стихотворение. Больше это походило на записку от маньяка, чем на любовное послание от девочки. «Ты хочешь знать, кого люблю я? Его не трудно отгадать. Будь повнимательней, читая  Я буду буквы выделять.» — Опять что ли? — спросил Генка, глядя на листок. — Блин, жутко так-то, — кивнул Колька, подаваясь вперёд и без стеснения читая через плечо Кисы. — Есть предположения, кто это? — спросил Гена, на что Серёжа тяжело вздохнул, покачав головой, сложил бумагу, убрав её в рюкзак. Уже шесть лет, с пятого класса, каждую пятницу он получал такие записки. И поклонница не изменяла себе — именно в пятницу. Как бы он ни пытался вычислить, кто это, ничего не выходило. Потом он и вовсе забил. Хочет оставаться анонимной — пусть. Может, на выпускном проявится. Кто знает… Но, по правде говоря, ему было не до этого. Не до романтики. Отношений у него так ни разу и не было — просто не хотел обижать девчонок тем, что не сможет уделять им внимания. С сексом всё было проще: разовые перепихоны — и не более. А об остальном он подумает потом. Когда-нибудь же придётся жениться, детей заводить, да? — Не втыкай! — хлопнул его по лбу Генка, заставляя поднять голову и посмотреть на доску, где мелом выводились формулы. Новая учительница по химии была молодой и довольно симпатичной — длинноногая, в брюках и красной шёлковой блузке, с короткими завитыми тёмными волосами. — Так… а к доске пойдёт… — протянула Анна Петровна, водя пальцами по журналу и заставляя затаить дыхание мужскую часть класса. — Давайте, пойдёт Вайцман. — А какой из? У нас их два! — хохотнул кто-то. — А мы можем и вдвоём, — ухмыльнулся Денис с последней парты третьего ряда, откинувшись на спинку стула. Класс же взорвался смехом… Да, сожрут тут молоденькую учительницу. — Ага, ну вот ты, значит, и пойдёшь, — попыталась строго сказать она, подняв подбородок. — Что, прям при всех? — наигранно удивился Ден. — Удивили, Анна Петровна, удивили… Я так-то не такой. Может, для начала поухаживаете за мной, а?! А смех стал ещё громче. Хоть Ден и был отличником, но сволочью он был редкостной. Человеческое ему будто было чуждо, а доводить учителей — его любимым развлечением. Делал он это под одобрение своих дружков, сидящих рядом. Анна Петровна, казалось, сейчас взорвётся — то ли покраснела от смущения, то ли от злости. — ПРЕКРАТИТЬ! НЕМЕДЛЕННО! — истерично крикнула она, хлопнув ладонью по столу. — Во-во, что, нервишки шалят? — ухмыльнулся Вайцман, чуть подавшись вперёд и покачивая головой. Если уж по-честному, отличались они с Генкой не только характерами, но и внешностью. У Гены была харизма. А у Дена — и харизма, и внешность: высокий, смуглый, с тёмными, чуть волнистыми волосами и ровным, белым рядом зубов. Только всё это было приправлено дерьмовым характером… — А вы попробуйте потрахушки устроить, быть может, и спокойнее станете, — всё так же покачивая головой и проходясь языком по внутренней стороне щеки, продолжил Ден. Класс, казалось, и вовсе взорвался от смеха, протянув одобрительное «У-у-у». Как бы Ден ни борзел, никто и не думал его приструнить — знали, что могут стать жертвой. Даже Гена не лез. Отношения с братом у них не были плохими. Казалось, между ними было что-то своё. В школе они почти не общались, а если и говорили — то о чём-то своём. Дома же были обычными братьями, Серый это точно знал. С детства у них сложилась традиция: отец парней каждую весну ездил на рыбалку с ночёвкой и брал сыновей с собой, а потом и Серёжу — как-то само собой так вышло. Так что если сейчас Серый дружит только с одним из братьев, Алексей не принимал возражений и в итоге тащил с собой и Серёжу. Так вот, перечить Денису и приструнивать его никто не решался, зная, что сделают хуже только себе. Но у Кисы, видимо, либо напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, либо он просто привык. А может, дело было в другом… Смотря на растерянную учительницу, которая, казалось, вот-вот заплачет… В общем, стоит она такая — испуганная, загнанная, смотрит на смеющийся класс, и губы у неё так дрожат… Как у Вари прям… — Слышь, Немец, хавальник завали, да, — повернувшись к однокласснику, басисто сказал Серёжа, чуть подавшись вперёд. Класс тут же затих, с интересом наблюдая за разворачивающейся сценой. Все к такому были уже привычны, но всё равно смотрели каждый раз, как в первый. Денис медленно моргнул и перевёл взгляд своих синих глаз на Кису. Взгляд был такой, будто он готов был убить прямо тут. Серёжа и сам не знал, за что тот его так ненавидит — то ли за вечную борьбу за справедливость, то ли за длинный язык. Но ненависть эта появилась у Дена задолго до того, как он стал таким дерьмом. — Тебе чё, больше всех надо? — не спросил, а прошипел Денис. — Давно по ебальнику не получал, а? Исправим, значит! — Ой, страшно, щас обоссусь, ага, — съехидничал Серёжа, скорчив ехидную рожу, но перед тем как Денис что то ответил, дверь класса тут же открылась, явив хмурую Роману Константиновну. За что родители так её назвали — непонятно, но завучу это имя подходило идеально. — Что тут происходит?! Почему вас в коридоре слышно?! — строго спросила она. Класс же мгновенно притих. Как у неё это получалось — непонятно, но одного её взгляда всегда хватало, чтобы все заткнулись. Глянув на Анну Петровну, Романа Константиновна тут же вывела её из класса — явно успокаивать. Не первого учителя уже извёл 11 «Б». — Услышу хоть шорох… — прошипела завуч, сдвинув очки к носу, и вышла. Никто и не думал говорить громче шёпота. Все знали: если услышит — пизда. А что именно она может исполнить в наказание, никто проверять не хотел. — После школы пизда тебе, Киса, — прошипел Ден в спину Серёже. — Топить буду! Серёжа даже не повернулся — лишь тяжело вздохнул. То, что от Немца прилетит пиздец, и так было понятно. Казалось, совсем недавно рёбра зажили, и Ден целых две недели его не трогал, дав нормально зализать раны. И вот опять — на те же грабли. Гена посмотрел на друга, поджав губы, но ничего не сказал. Он знал, что Серый снова откажется от помощи. Не по-мужски это — жаловаться и просить разрулить за себя. Так что Генка давно махнул рукой на их перепалки. Снег падал на лицо, которое, казалось, уже ничего не чувствовало — ни холода, ни боли в рёбрах. Удары ногами по животу прекратились, и перед глазами наконец появились пара кроссовок. Потом их обладатель присел на корточки, резко и грубо взяв Серёжу за подбородок, заставляя повернуть голову и посмотреть в ненавистное лицо Дена. — Урок уяснил? — только и спросил Немец, глядя прямо в глаза. Серёжа прикрыл их, растянул губы в улыбке, а во рту был привкус крови. — Пошёл на хуй, — отчеканил он, открыв глаза. — Угу, — задумчиво кивнул Ден и опустил голову, чтобы тут же резко занести оплеуху по лицу, заставив откинуть голову назад. Следом он дёрнул за волосы, снова поднимая лицо. Уже как-то привычно их лица оказались слишком близко, а лицо обдало чужим дыханием. — Повторяю: уяснил?! — Повторяю, — прохрипел Киса. — Пошёл на хуй! И, особо не думая, смачно плюнул ему в лицо. Денис же инстинктивно прикрыл глаза, а по щеке потекла слюна, смешанная с кровью. Витя — лучший друг Дена — стоявший неподалёку, только хмыкнул. Дружки рядом было дёрнулись, но Денис поднял руку, молча останавливая их. Нет, Ден всегда бил Серёжу один. Без чьей-либо помощи. Не позволяя другим вмешиваться — для своей же безопасности. — Может, тебя реально утопить, а? — спокойно спросил Немец, вытирая пальцем щёку. — Сделай одолжение, — прокряхтел Серёжа, тяжело поднимаясь с земли. Шатаясь, встав на ноги и держась за рёбра, он посмотрел на Дена, всё ещё сидевшего на корточках. — Уебись об стену, по-братски, а! — Ну реально, Киса, — хохотнул тот, поднимаясь и делая шаг навстречу. — Тебя хуяришь, хуяришь — а толку ноль. — Склонив голову к плечу, усмехнулся и, подняв руку с рюкзаком Серого, ткнул им парню в грудь. — Живи. Больше ничего не сказав, он развернулся и пошёл к воротам школы, кивнув Вите. Тот выкинул бычок, подошёл к Серому, протянул руку и коротко пожав, пошёл следом за Деном. Да, может, это и странно, но так у них было заведено. Серого в школе уважали. Несмотря на его разборки с Деном — потому что это было их дело. В них никто не лез. Витя, как и Гена, поначалу тоже пытался вмешиваться, но в итоге махнул рукой. И в какой момент у него с Денисом всё пошло по пизде? Ведь были же когда-то — если не друзья, то товарищи. Хотя люди взрослеют, меняются интересы. Это нормально, что друзья со временем уходят. Но Серёжа ведь ничего не сделал, чтобы Ден его ненавидел. И всё же странные у них отношения: вроде грызут друг другу глотки… а в тот момент, когда реально плохо — Ден рядом. Когда умер отец, Серёжа уже тогда не общался с Деном… но, придя после похорон в школу, что-то внутри сорвалось. Хотелось отгородиться от всех — даже от Гены. Остаться одному. Совсем. Тогда он забрался с ногами на подоконник в школьном туалете и тихо заплакал, надеясь, что никто не увидит. Ведь мальчикам плакать нельзя. Так говорили всегда. Так учили. Когда дверь туалета открылась, Серёжа очень надеялся, что его не заметят. Или хотя бы не увидят слёз. Но, поднял взгляд и увидел Дениса, надежда тут же рухнула. Инстинктивно напрягшись, Серёжа уже был готов к насмешкам. И даже решил: если уж слушать — то не смотреть. Не смотреть заплаканными глазами на того, кто будет смеяться. Тот, кого казнят, ведь не смотрит на своего палача. Поэтому и повязка на глазах. В тот момент Серёже самому хотелось оказаться в повязке — закрыться, спрятаться от ещё большей боли. Поэтому спрятал лицо в сложенных руках, но вдруг подоконник рядом тихо скрипнул, а чужие руки притянули его к себе, прижимая к плечу… Они просидели так молча, ни сказав друг другу и слова. Но почему-то после этого стало легче. Намного легче. А потом всё снова вернулось на круги своя — вечные стычки, перепалки, драки. Словно того случая в туалете никогда и не было. Но даже становясь старше, они соблюдали этот маленький, негласный ритуал. Каждый год, двадцатого января, всё так же молча, Серёжа утыкался в плечо Дена и успокаивался, а Ден просто был рядом.  И оба молчали…