Малавита

Каково ощущать на себе чужую ярость, смешанную с безумием и желанием то ли убить, то ли уничтожить? Каково чувствовать на себе то, что другой человек хочет растерзать тебя, уничтожить, может, даже… убить? Было страшно, и даже, наверное, не за себя, а за Дениса, потому что здоровый человек не должен себя так вести. Безумец, от которого непонятно, чего ожидать в следующую секунду; безумец, который смотрит так, что хочется убежать подальше отсюда. Страх растворился в усталости, и ничего не оставалось, кроме как безмолвно цепляться за дымку того, что вот-вот сознание уйдёт подальше, принеся облегчение. — Только попробуй вырубиться, — предупреждающий звериный тихий рык, который был страшнее крика, а за ним сильный обжигающий удар ладонью по щеке, который заставил откинуть голову вбок, но который так же сильно отвёл эту спасательную дымку забвения, приведя разум в реальность, от которой хотелось убежать. Чувствовать в себе ненасытные толчки, от которых мотало по смятой постели. Чувствовать сильную удавку на шее от ремня, безумный разум Немца, видимо, решил, что так будет веселее? Время потеряло значение, ведь что оно такое, кроме как иллюзия того, что когда-то всё закончится. Когда-то ведь Денис выдохнется? Но нет… кожу стягивало от чужой и своей же спермы, от чужого и своего пота… на теле не осталось, наверное, и живого места. Укусы, засосы и места от ударов. Серёжа стал одним большим комком боли и унижения. Не было ни сил, ни желания анализировать то, что тело реагировало, что, задевая что-то внутри, Денис вызывал грязное желание. — Пожа…луйста, — тихая очередная бессмысленная просьба, которая утопает в собственном же стоне, — я хочу домой… — Нееет, я ещё не закончил, — безумный шёпот прямо в губы, и удавка на шее стала сильнее, заставив открыть рот, для того чтобы чужой язык тут же ворвался внутрь, разбивая все границы, которых и так не осталось. Когда-то это должно закончиться, когда-то всё прекратится, когда-то… Но вместо этого крепкие руки подняли его, словно марионетку, которую опытный кукловод, играя на сцене, дёргал за верёвочки, перевернул на живот, заставив упереться руками о спинку кровати, а горячие чужие губы прошлись вдоль плеча, тут же больно цапнув зубами. Ремень на шее вновь перетянулся, вынудив задрать шею и жадно пытаться хватать ртом воздух… — Тебе ведь нравится, да? — тихий смешок у уха и жёсткие толчки, от которых проходилась волна по телу. — Грязный… грязный педик. Анализировать что-то и думать о том, что Денис и сам занимается не очень-то правильными вещами, в понимании его же слов, не было сил… так же, как и не было сил ещё кончать, так как казалось, что он высосал из Серёжи всё, оставляя лишь последние три раза стрелять холостыми. Да и у самого Дена, похоже, не было больше сил, но он упорно продолжал вбивать Кису и в матрас, и потом в подоконник, стол… наверное, не осталось и места в комнате, которое они бы не осквернили. Фантазия у Немца работала очень даже хорошо, его бы талант да в другое русло… Постоянные удары по рёбрам, ягодицам и лицу, сопровождаемые сексуальным насилием, которое Денис называл не иначе как «трах», выбивали из головы всё возможное. А проснувшись утром в помятой и грязной постели, ощущая на себе тяжёлое чужое потное тело и тихое, умеренное дыхание у уха, Серёжа хотел умереть. Через плотные шторы пробивалось утреннее солнце, которое словно сулило что-то хорошее для кого-то другого, но не для него. Болело всё, не было места, которое бы не тянуло и не ныло, начиная от рёбер и заканчивая задницей. И словно мышь, прижатая мышеловкой, он вывернулся из захвата рук и тихо сполз с кровати, стараясь не разбудить мирно сопящего Дениса. Было бы хорошо помыться, но больше всего хотелось уйти отсюда, так что он быстро пробрался в ванную, где ещё вчера оставил свою одежду. И лучше бы не смотрел на себя в зеркало, лучше бы не видел это… губы были в кровь искусаны, на щеке налился синяк, а всё тело вообще переливалось от фиолетовых синяков до красных засосов и укусов. Как же ужасно, больно, унизительно и омерзительно. И самое страшное в этом всём, что… Денис был прав? Серёжа и правда грязный педик? Ведь… ведь если тело отреагировало, если была ответная реакция, значит… Боже, какой же он отвратительный. Натянув кое-как одежду и выйдя из ванной, он обнаружил, что входная дверь, которая была не иначе как спасением, была заперта. А в туманный мозг, который хотел закрыться и больше не впускать в себя ничего, пришло вчерашнее воспоминание о том, что ключ Ден спрятал в карман своих же джинсов. И как кот, пробравшись на носочках обратно в спальню, Серёжа судорожно искал джинсы одноклассника, которые были обнаружены у окна. И лишь выйдя на улицу, ощутив снег на лице, прорвалось всё наружу, включая истерику и слёзы… Витя Мушкин был приверженцем того, что старших всегда нужно уважать, независимо от того, как они себя ведут. Мать с детства вбивала, что старшим нужно уступать место в троллейбусе, отец вбивал то, что нельзя огрызаться. Витя любил и ценил родителей, впитывая от них только самое лучшее… Но почему-то сейчас хотелось хорошенько вмазать Виталию Антоновичу. Хотя физрук у них хороший, довольно молодой и, казалось, в одну ногу с молодёжью, хоть и в меру строгий. Мушкин его даже уважал… но вот сейчас очень хотелось стереть эту морду в кровь и оторвать руки, которые держали за плечи Анну Петровну. Не смей к ней прикасаться, не смей! Витя не сразу понял, почему так начал реагировать на новую учительницу по химии. Казалось бы, что в ней такого, чего нет в других девчонках? Но почему-то Анечка, как начал Витя называть её мысленно, манила к себе. Может, дело в её наивных светлых глазах, а может — в мягком характере, или же в красивом голосе… а может, всё случилось тогда, когда, задержавшись после урока, помог ей прибрать класс? И всегда после этого старался задержаться, чтобы хоть как-то побыть с ней рядом… — Анна Петровна, — позвал девушку Мушкин, когда физрук ушёл в кабинет, а химичка осталась стоять, держа большую коробку, — давайте я вам помогу, а?! — Ой, Витя, — улыбнулась учительница, когда парень настойчиво перехватил у неё коробку, — спасибо, но не стоит… — Ну что вы, — хмыкнул Мушкин, — не гоже девушке таскать такие тяжёлые вещи. — Витя, не стоит, — прервал его рыцарский поступок Виталий Антонович, выйдя из кабинета и закрыв его на ключ, — иди на урок, а Анне Петровне я сам помогу. Нормально ли испытывать желание прибить учителя, который, забрав у него коробку, повернулся к причине его бессонных ночей и, улыбнувшись галантно, кивнул? — Правда, Вить, иди на урок, — погладив его по плечу, улыбнулась учительница и тут же отвернулась, цокая по полу каблуками, уходя с физруком. Кулаки сами сжались от злости. Витя сам по себе очень спокойный и миролюбивый, и до этого никогда не испытывал ревности… но сейчас, сейчас он был готов рвать и метать. — Эй, Ромео, — бодрый знакомый голос за спиной вынудил остудить пар и повернуться к другу, который шёл по коридору, улыбаясь во все зубы, держа рюкзак за плечом, — смотри, зубы от злости не сотри. — Пошёл ты, — буркнул Витя, пожав руку Дену. — Ага, вот иду, — хмыкнул тот, кинув взгляд за спину Вити, где, идя с физруком, щебетала их химичка, — забил бы уже, а… надо оно тебе? — То же самое могу сказать и я, — бросил Мушкин, направляясь в сторону лестницы. — Ну скажи, — фыркнул Ден, идя за парнем, — если есть чё. — Сам знаешь, — бросил парень, поднимаясь на третий этаж. Конечно, он давно понял, что нездоровая тяга Дена к Кисакову — не просто желание показать, кто сильнее, а нечто большее и, наверное, даже безумнее. Но об этом с другом они напрямую не говорили никогда, и не потому, что Витю это как-то отталкивает — нет. Просто потому, что Денис сам ещё не готов принять очевидное, при этом сам и не скрывает того, что с пятого класса пишет глупые стишки, анонимно подкидывая Серёже. У Вити с ним вообще нет секретов, наверное, и никогда не было… не то чтобы они всё друг другу рассказывают, просто не скрывают. Но вот что происходит сейчас между Деном и Кисой, Мушкин до сих пор и не понял, а Денис и не рассказывает, потому что… не принято у них так, и, по мнению друга, Витя сам должен догадаться, но как-то не хочется лезть в это. — Не знаю, — жёстко бросил Ден, остановившись на пролёте лестницы, — расскажешь? Тяжело вздохнув, Витя остановился и всё же повернулся к другу и сделал шаг к нему навстречу. — Чё ты его мучаешь, а? — устало спросил парень, дёрнув плечом, — на него уже смотреть страшно… — А ты не смотри, — процедил Ден, а на щеках заиграли желваки, выдавая то, что он зол, — и вообще не думай о нём! Дааа, когда дело касается Серёжи, Денис становится вообще безумным и невменяемым. И чего его так зациклило? Объяснять что-то или просить — бесполезно, и ничем хорошим это не закончится, кроме как очередной ссорой. Мушкин давно перестал в это лезть, но сейчас за Серёжу и вправду было страшно… — Ладно, — тяжело вздохнул Витя, отвернувшись, — успокойся, никому твой Серёжа не сдался. — Ну и отлично! — улыбнувшись, хмыкнул Ден, хлопнув его по плечу, — погнали на урок, а? Когда дело касается Кисакова, проще смириться с поведением Дениса и не лезть. У друга на этом фоне крышу рвёт не по-детски, и не то чтобы Витя его боялся — вовсе нет. Просто ругаться из-за этого не хотелось, всё же их дружбу Мушкин ценил. Так что, кивнув, просто пошёл за другом. — Эй, пацаны, — раздался запыхавшийся голос Пашки за спиной, когда парни уже подходили к классу, — слыхали, Кису менты допрашивают! — Чё? — тут же стопорнулся Ден, поворачиваясь к однокласснику, — зачем? — Да не ебу, — пожал тот плечами, — наверное, насчёт наркоты… Витя повернулся к другу, понимая, что весь ужас той истории ещё не закончился. Мушкин на самом деле с трудом верил в то, что Серёжа мог так поступить с Борей, и, наверное, поэтому и помог, когда Ден его попросил. Не тот человек Киса, который способен на такое. — Где он? — спросил Витя, понимая, что друг и слова не может вымолвить, способен лишь на то, что бы зло сжимать кулаки. — У директора… — ответил Паша, а Денис тут же сорвался с места в сторону лестницы. — Эй, ты куда? — Пошли на урок, а, — устало вздохнув, позвал одноклассника Витя, понимая, что Дениса хрен остановишь и что-то объяснишь, — а то Горыныч нас сожрёт. — А, бля, — кивнул тот и пошёл за парнем в кабинет. Отлежавшись дома все выходные и придя в школу в понедельник, Серёжа меньше всего ожидал, что его вызовут к директору, а тем более — увидеть там ментов. Ужас, произошедший в пятницу, и перенесённый стресс за выходные сейчас же подпитывались страхом от допроса. Кабинет директора давил своей тишиной. Тяжёлые шторы были наполовину задёрнуты, из-за чего свет из окна ложился мутным жёлтым пятном на пыльный линолеум. Огромный стол казался слишком большим для этой комнаты, а шкаф с папками вдоль стены напоминал архив чужих провинностей. Даже часы на стене тикали слишком громко, как будто отсчитывали секунды до приговора. Тучный милиционер, сидя на стуле и держа в руках какие-то бумаги, не внушал доверия, а даже более — он внушал панику. — Так, значит, ничего подозрительного ты в тот вечер не видел? — спросил мужик, не поднимая взгляда от бумаг. — Нет, — кашлянул Киса, нервно дёргая рукава водолазки, горло от удушья ремнём всё ещё болело, да и голос осел. — Я же вам говорила, — вздохнула Инна Николаевна, стоя у окна, — Серёжа не тот, кто вам нужен. — Разберёмся, — невозмутимо ответил мужик и поднял взгляд на парня, — а вот твои одноклассники говорят, что ты был в той комнате. — Я… — нервы сдавили уже конкретно, и ещё чуть-чуть — Серёжа был готов выдать всё как есть. Чувство вины и страх того, что милиционер видит его насквозь, давили, как если бы на него упал булыжник. — Говорят, что именно ты был с Никифоровым, — продолжал давить милиционер, наседая взглядом на парня. — И, наверное, нам стоит наведаться к твоим родителям… — Я… — комок застрял в горле, а лицо и уши начали гореть, руки же мелко тряслись, состояние похожее на то, когда впервые Киса попробовал анашу и присел на жёсткую измену. Паранойя и ужас того, что тебя преследуют и сейчас узнают, что ты сделал… — Инна Николаевна, — не отрываясь от парня, позвал мужик директрису, — свяжитесь с родителями парня. — Ну вот кто вам вбил в голову, что это Серёжа? — не отступала женщина. — Он хороший ученик, очень ответственный мальчик! — Разберёмся, — снова повторил милиционер, как если бы заела пластинка, крутя один и тот же трек по кругу с перебоями. — Ох, — качнула головой учительница, подходя к столу и поднимая трубку телефона, — Серёжа, скажи номер… — Пять… — дрожь в голосе скрыть было уже невозможно, а голова начала кружиться, и перед тем как он сказал ещё одну цифру, дверь кабинета резко открылась, переключая внимание на вошедшего, нет, ворвавшегося Дениса, который, тяжело дыша, держал дверь. — Вайцман, ты что творишь?! — возмутилась Инна Николаевна, всё так же стоя с трубкой у уха. — Че тут происходит?! — не слыша директрису, тяжело дыша, спросил Ден, смотря на Серёжу, который стал, наверное, белее стены. — Выйди немедленно! — приказала женщина, возмущённая поведением ученика. — Инна Николаевна, — оторвав взгляд от Кисы, сказал Ден и направился к директрисе, — позвольте… — забрал тут же трубку у женщины, чем привёл в шок даже милиционера, и положив её на телефон, повернулся к мужику. — На каком основании производится допрос? — Ты что тут, права вздумал качать?! — возмутился мент, вставая со стула. — Я спросил, — процедил Денис, смело встречая взгляд, — на каком основании производится допрос? У вас есть ордер? Мужик явно не ожидал такого напора от какого-то сопляка, и оттого он покраснел. А Немец, видимо хорошо зная законы и права, уверенно сделал шаг в сторону Серёжи, положив руку тому на плечо, от чего парень вздрогнул. — Нет, но скоро будет, — процедил милиционер. — Вот когда будет, — кивнул Денис, — тогда и приходите. — А правда, — растерянно протянула Инна Николаевна, — на каком основании? — и повернулась к мужику, поправляя на носу очки. — Попрошу вас удалиться! Менту лишь оставалось скрипнуть зубами, зло кинув взгляд на Дениса, поправить куртку и направиться в сторону выхода из кабинета. — Я ещё вернусь, — бросил мужик и хлопнул дверью. А оставшиеся лишь облегчённо вздохнули, словно и дышать стало легче. Инне Николаевне так точно, так как женщина, сняв очки, плюхнулась в кресло, прикрыв глаза. — Ой, Вайцман, тебе бы в адвокаты, — качнула женщина головой и посмотрела на Серёжу, который так и сидел не шевелясь, блуждая в своём сознании, — а твоей матери, Кисаков, мне нужно всё же позвонить. — Д-да, — кивнул Киса, опуская голову и прикрывая глаза от того, что вот-вот был готов ебнуться прямо тут. — Инна Николаевна, — подал голос Денис, всё так же держа парня за плечо, — может, договоримся, а? — и лукаво улыбнулся, склонив голову к плечу. — Мы как раз с отцом обсуждали, что неплохо было бы сделать ремонт в школе… Глаза женщины алчно загорелись. Какой бы хорошей и понимающей она ни была, а упустить шанс заработать не очень-то и хотелось, тем более времена тяжёлые, а сынок богатого отца очень часто пользовался своим положением и доверием отца, вечно кого подкупая, от охранника до директора. — Денис, — кашлянула женщина, надевая обратно очки, — ты же понимаешь, я не могу такое утаить, рано или поздно они ведь вернутся… — Я с этим разберусь, — обаятельно улыбнулся Немец. — Ну так что, мы договорились? Если же Серёжа до этого хотел сам сдаться на растерзание ментам, то сейчас лучшая перспектива была сдаться Дену на растерзание. Ведь когда реально прижали и дела стали серьёзнее некуда, понимание того, что всё страшнее и ужасней, чем могло казаться, лучшим выходом было терпеть унижение от Дена, чем хлебать баланду в тюрьме, и мать навряд ли мечтает сушить ему сухари. Голова ещё кружилась, ноги еле гнулись, а шаги давались с трудом — от болей в пояснице и вообще по всему телу, и от пережитого. Он даже перестал чувствовать чужую руку, что до сих пор сжимала плечо, даже рад, наверное, этому был — если бы не она, он бы точно упал. — Ты… — вывел из тумана голос Дениса у уха, обдавая горячим дыханием, — использовал мазь? — Д-да… — вздохнул Серёжа, прикрыв глаза, а туман начал медленно отступать, делая сознание чуточку яснее, но не настолько, чтобы осознать, как его затолкали в туалет, а за спиной хлопнула дверь. Быть прижатым к стене Денисом — не самая худшая перспектива, чем если бы его увозили в кутузку в наручниках. И ведь не самое ужасное — смотреть в ненавистные синие глаза, которые были очень спокойны, если помнить до этого то безумие, от которого хотелось спрятаться. Денис вёл себя как родитель, пожуривший, но простивший ребёнку глупую выходку. Страшно представлять, что он чувствует. Было очень страшно ощущать на себе чужое спокойствие, естественность, имея представление, что скрывается за ними на самом деле. — Почему ушёл? — такой же спокойный вопрос, который не вязался с образом того, что помнил Серёжа. Хотелось ответить, что ушёл из-за страха, потому что то безумие и та чужая нездоровая одержимость вызывали панику. Потому что думал, что не выживет, если останется… — Как… как ты мне собираешься помочь? — вместо ответа спросил Киса, стараясь держать зрительный контакт. — Это уже мои проблемы, — тяжело вздохнул Денис и приподнял руку, заставляя Серёжу дёрнуться, но было просто-напросто некуда, так как был только Ден и стена за спиной. А чужая рука настойчиво отодвинула ворот водолазки, осматривая посиневшую шею. Холод от чужих пальцев, прошедших по коже, вызывал только воспоминания, которые мозг упорно прятал в глубинах подкорки, заставляя мелко подрагивать. Вот казалось, сейчас эти пальцы больно схватят за шею, сожмут и точно придушат, но… вместо этого Немец полез в карман джинс, доставая какой-то тюбик мази, и, выдавив на пальцы, прошёлся по коже, аккуратно втирая и тем самым вызывая шок у Кисы, который явно ожидал не этого. — На, — взяв за руку парня, сказал Ден и вложил в неё тюбик, но всё так же стоя слишком близко, так, чтобы было можно ощутить горячее дыхание, — я тебе помог? Вопрос, который привёл к ещё одному тупику, и непонятно, о чём он именно — про шею или про случай с милиционером? Если рассматривать со стороны побоев — так он сам их нанёс. Если же с другой стороны… то да, помог. — Да… — выдохнул Серёжа, не решаясь задать вопрос. — Тогда, — прошептал Ден, слегка прикрыв веки, а упавшая чёлка на них могла напомнить о том безумце, если бы не серьёзность выражения лица, или наоборот — не серьёзность, а даже большее умиротворение, — поцелуй меня… Сколько раз Денис может удивлять и вызывать вопросы? Непонимание пугало, а понимание принесло бы облегчение? Наверное, нет, не принесло бы. Как бы Серёжа ни ненавидел Дена, но сейчас и правда был благодарен ему, ведь всё, что происходит с ним сейчас, по его же собственной вине. И поняв разницу того, что можно понести реальный срок за содеянное, было в перспективе лучше принять наказание от Дениса, пусть даже если у того больная фантазия. Вот только целовать его не хотелось, хоть убей. Проведя выходные в самокопании и в борьбе за жизнь, ведь так хотелось вздёрнуться, Серёжа осознал, что не всё, что ты чувствуешь телом, связано с разумом. Ведь сознательно его выворачивало от Дена, он мечтал и мечтает его прибить, хоть и тело в тот вечер… лучше не вспоминать, что там с телом. Так вот, целовать Дениса не хотелось, даже более — представление этого или же воспоминания, как Денис насиловал не только его тело, но и рот своим языком, вызвало панику и отвращение — к себе и к Дену, особенно к Дену. Но синева глаз напротив не оставляла выбора и ожидающе поглощала, как если бы акула ждала, когда мелкая рыба сама заплывёт в пасть. Выбор того, что Денис сделает это сам и будет явно больно и ещё хуже, стоял рядом с выбором того, что Киса всё же переборет это и сделает сам, избежав ужасного… а если опять наебут? Ведь тогда он тоже пришёл сам, не сопротивлялся, ведомый обещаниями, что больно не будет. Прикрыв глаза, отрезая себя от вопросов в голове, он наконец медленно потянулся к чужим губам, но стоило лишь слегка коснуться, как эти же губы сами прильнули, а чужое тело вдавило в стену. Горячий язык ворвался в рот, проходясь по нёбу, щекоча его; всё происходило настолько настойчиво, что Серёжа не то что ответить не мог, а даже вздохнуть, за что тут же получил больной укус за нижнюю губу. — Я сказал, целуй! — прошипел Денис, открыв мутные глаза, в которых плескалось безумие, норовя заполнить всю радужку и вернуться к тому сумасшествию. — Подожди, — поспешил успокоить его Киса, чуть оттолкнув руками, которые лежали на тяжело вздымавшейся груди парня, — дай я сам… ты ж, бля, ничего не даёшь сделать… — Ха, — фыркнул довольно Ден, и безумие чуть отстранилось в синеве, — давай. Тяжело вздохнув, Серёжа опустил взгляд на чужие губы, пытаясь побороть страх, и всё же потянулся, касаясь их. Быть может, это было бы приятно, если бы на месте Дена был кто-то другой, а в голове всплыл образ… Тони. Его певчая птичка, которая словно лучик засела и не хотела уходить с осквернённого сознания Серёжи. Нежно коснувшись чужих губ, которые вообще не походили на женские, оттого сложно было представить кого-то другого, он провёл языком по нижней губе, тут же её всосав, чтобы получить ответ… не насилие, а нежное касание, которое, наверное, в перспективе было бы приятным, на деле же — всё то же насилие, но над душой. Чужие руки тут же схватили за бока, жадно сжимая и опускаясь на ягодицы, так же сминая их. То, что было нежным секунду ранее, оказалось иллюзией, перераставшей в безумие одного и страх другого. Пошлое причмокивание разбивалось об стены, а покусанные губы начинали ныть, держа на языках вкус крови. — Ха, — выдохнул Денис, ухмыльнувшись, отстранился, прошёлся языком по своей нижней губе, собирая чужую кровь, — а это… приятно, — опустив взгляд на горящие губы Серёжи, дёрнул уголками губ, прошептал: — впредь всегда отвечай на поцелуй… Отказавшись от настоящей тюрьмы, Серёжа заточил себя в душевную, где было так сыро и больно, позволяя насилию происходить как и в разуме с его волей и желаниями, так и с телом, которое больше не принадлежало ему… Снег задувал за шиворот, отчего парень приподнял ворот кожаной дублёнки, которую Олька привезла из Европы. Мачеха часто ездила туда по работе и так же часто привозила пасынкам подарки. И как бы тепло они друг к другу ни относились, ни Денис, ни Гена не смогли называть её матерью, просто потому что хранили память об умершей и любимой женщине. А Олька, будучи реально хорошей и понимающей женщиной, не настаивала на этом, зная, что ребята её любят как мать, а она их — как сыновей. — Здарова, — открыв дверь гаража, сказал Толик, пожав руку Дену, — ну чё, привёз? — Ну так, — хмыкнул тот, кивнув в сторону черной тойоты , и передал ключи мужику. — Хвоста не было? — спросил Толян, подходя к машине, поправляя ворот пальто. — Не, — дёрнув плечом, ответил Ден, — всё чисто. — Хорошо-хорошо, — кивнул мужик, открыв тачку, осматривая салон, — ох, хороша чертовка! — и тут же закрыл дверь, повернулся к парню, доставая из кармана деньги, отсчитав нужную сумму, протянул тому. — В пятницу нужен бы ещё Крузак, сможешь? — Без б, — хмыкнул Ден, пересчитывая деньги, которые тут же убрал в карман, — слышь, ответная просьба будет. — Ну выкладывай, — кивнул Толян, идя обратно к гаражу, — давай зайдём, а? Дубак пиздец. Высокий потолок и бетонный пол, который был затёртый пятнами масла и резины, стал для Дениса постоянным местом обитания, в компании банды Уфимских, которую возглавлял Толян, держась на плаву за счет перебивания номеров угнанных машин. По стенам тянулись металлические стеллажи с канистрами, ящиками инструментов и какими-то безымянными деталями, сложенными без особого порядка. В углу стоял верстак, заваленный тряпками, ключами и разобранными механизмами, а под потолком висели голые лампы, светящие холодным, резким светом. Лестница из металла вела на второй этаж, где находился небольшой офис: там было заметно теплее и уютнее, на полу лежал ковёр, у стены стоял письменный стол с аккуратно разложенными бумагами и телефонным аппаратом, рядом — кожаное кресло и диван. — Вопрос с мусорами надо решить, — доставая пачку сигарет, начал Немец, — дело одно надо стопарнуть. — Ну чё ж, — прокряхтел Толян, усаживаясь в кресло, — решим.