Малавита

Серёжа никогда не читал и особо не увлекался литературой, предпочитая ей мультфильмы и комиксы. Его не интересовало, что имел в виду Достоевский в «Бесах» и о чём писал Онегин Татьяне, и наоборот. Может, назовут Серёжу необразованным или недалёким — как угодно. Но душа у него никогда не лежала не то что к русской литературе, а вообще ни к какой, как и к учёбе в принципе. Ведь это не значит, что необразованный человек равен плохому, правильно? Чикатило, например, был учителем — и что в итоге? Но тем не менее Серёжа оказался мало того что плохим человеком в совокупности с его поступком, так ещё и, получается, необразованным, так как не сразу понял, нет, не так — вообще не понял, о чём говорит Денис. — Знаешь… — задумчиво протянул тот, остановив машину где-то посреди тёмной трассы за городом, держа руку на руле и всё так же смотря перед собой, — как писал Экзюпери, — медленно повернув голову, склонил её к плечу, — я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. Нет, Серёжа не знал, что там писал этот Экзюпери, и сейчас это вообще не интересовало, особенно посреди тёмной трассы, где вокруг был только лес, а его компания — сомнительная личность, которая пугала с каждым разом всё сильнее. И особенно это не имело какого-либо значения, когда чужая рука резко схватила его за волосы, притянув к себе, а лицо обдало горячим дыханием. — Так и я думаю… — прошептал Ден, а синева глаз напротив была готова затопить штормом, что бился внутри, — раз тебе рот не нужен для того, чтобы говорить, значит, нужен для другого… Слишком резкий и сильный рывок вниз, чтобы как-то понять и осознать происходящее, но слишком понятный, когда нос упёрся в набухшую ширинку. Может, был бы Серёжа и правда умнее — всего бы этого получилось избежать, но, похоже, не в его случае и не с ним. — Сам знаешь, чё делать, — ленивый голос сверху, который не оставил и шансов на избежание того, что должно произойти. Прикрыв глаза, хотелось, как когда-то, оказаться далеко отсюда, но желанное забвение оказалось таким же желанным и недостижимым, как если бы он мечтал о том, что всего этого с ним не было. Так что вместо странствий по сознанию Серёжа потянулся руками к ширинке, расстёгивая её, чтобы тут же перед глазами появилась лиловая, налившаяся головка члена. — Ну, — нетерпеливый голос сверху, и тут же чужая рука дёрнула за волосы, а в губы упёрся член, который он всё же вобрал в себя… Привычное состояние унижения, привычная безысходность и потеря себя. Ничего не останется без изменений, как и яростные толчки и тяжёлое дыхание сквозь зубы сверху… Казалось бы, что может быть ещё унизительнее? Денис давно растоптал его, опустив настолько, насколько, казалось, больше невозможно, но, видимо, у этого парня ещё вагон игр, чем можно удивить, так как, потянув за волосы, он оторвал Кису от себя, но лишь для того, чтобы взять свой член в руки… и ударить им по лицу парня, пройтись по губам и опять уткнуться в губы… — Смотри на меня, — тихий голос, а сверху прикрытые веки, а под ними мутная синева глаз, от которых хотелось спрятаться… Но вместо этого — опять удар членом по губам и щекам, а потом резкий рывок в рот, по самое горло… Серёжа редко ходил к матери на работу и то бывал в ДК на дискотеках или на каких-нибудь праздниках, но почему-то именно сейчас захотелось прийти сюда. И даже если Мария могла сама донести до дома коробки с костюмами, которые она намеревалась подшить для своей группы на праздник весны, Серёжа решил помочь, придя после школы. Может, потому что… мама нужна? Потому что даже когда не можешь поделиться с ней своими тревогами, всё же легче от того, что она будет рядом? Как порой хотелось положить ей голову на плечо, как когда-то в детстве, а она зароется пальцами в волосы и что-то скажет такое… что успокоит? Как давно Серёжа не был тут днём, ведь когда-то и сам пел, выступал с народными песнями. Ох, как же это было давно. Тогда, когда не было всего этого, когда отец был жив… а сейчас? Сейчас вся его жизнь — один сплошной ужас, от которого хотелось спрятаться, забиться, как когда-то в детстве, в той комнате, бывшей гримёрной гимнастов… но и та уже перестала быть для него убежищем с того самого случая… — Солнце, да яркое, белое горит. Ой, ночи тёмные, да горячи объятия… — приятный женский голос растекался по коридору, заставляя Кису оторвать голову от стены и растерянно смотреть по сторонам. — …Сердце, да девичье ты заговорил. Ой, мама, маменька, да не умею врать я. Сладкий, нежный голосок, словно нитью, манил к себе, и, буквально видя эту ниточку, Серёжа пошёл за ней по коридору, пока она не привела к двери кабинета вокала, которую он тут же приоткрыл, не сдержав порыв. — Любимый мой, лети, как вольный ветер! Казачья кровь, да конь твой вороной. — обладательница сладкого голоса стояла спиной к нему, держа микрофон, на фоне светлого кабинета, где жёлтые от времени стены с облупившейся краской, и потёртым линолеумом, местами вздутый у плинтусов, так не подходил ей. Где у окна, стояло старое пианино с вытертыми клавишами и стопкой пожелтевших тетрадей на крышке, а в углу советская колонка, из которой шёл минус, рядом — спутанный провод от микрофона. На стене же висели выцветшие афиши прошлых концертов и грамоты в дешёвых рамках. — …Любимый мой, один такой на свете! Да не судьба нам вместе быть с тобой, Любимый мой! Любимый мой.— Девушка резко повернулась, топнув ногой, всё так же держа микрофон, а тёмные короткие волосы тут же подпрыгнули волнами на плечи… Тоня. Его певчая птичка, что сидела в его осквернённой душе. Его певчая птичка, о которой он запрещал себе думать. Его певчая птичка, у которой голос и правда такой мягкий и приятный. Его певчая птичка, которая и не его… — …Степь да ковыль до самой до зари, Долго ли, коротко, а на двоих дорога. — нежный поворот, а шнур от микрофона окутал стройные ноги в фиолетовых колготках. — Сердце да девичье ты заговорил. Ой, люди добрые, да не судите строго! Серёжа и не сразу заметил свою мать, что сидела у окна, отстукивая ногой ритм… Ах, если бы он продолжил заниматься вокалом, быть может, встретил бы Тоню раньше, быть может, всё было бы по-другому. — …Любимый мой, лети, как вольный ветер! Казачья кровь, да конь твой вороной. Любимый мой, один такой на свете! Да не судьба нам вместе быть с тобой, Любимый мой! Любимый мой.— Прикрытые веки, на которых была лёгкая дымка синих теней, и густые тёмные ресницы… так хотелось заглянуть в её серые глаза! — Солнце, да яркое, белое горит. Ой, ночи тёмные, да горячи объятия. Сердце да девичье ты заговорил. Ой, мама, маменька, да не умею врать я. — Мягкий голос, который так капризно кричал о чём-то, который хотелось слушать и слушать… — Любимый мой, лети, как вольный ветер! Казачья кровь, да конь твой вороной. Любимый мой, один такой на свете! Да не судьба нам вместе быть с тобой, Любимый мой! Любимый мой… Смотря на тоненькую ручку, что держала микрофон, Серёжа буквально почувствовал покалывание, как если бы он держал эту ладонь в своей руке… Словно всё вокруг исчезло, а были только она и он, и вокруг пшеничное поле, и ветер, что мягко ласкал тёмные пряди волос его птички, что нежно улыбалась, смотря на него, и пела, пела только для него одного… — Хорошо! — вдруг воскликнула Мария, а Киса и не сразу понял, что птичка перестала петь, да и музыка перестала играть, возвращая его в реальность, в которой не хотелось быть. — Тонечка, молодец, — подходя к девушке, вещала мать, — с каждым разом всё лучше и лучше! — Правда? — с надеждой спросила та, держа микрофон. — А мне кажется, у меня западает… — Нет, зачем?! — качнула мать головой. — Ты это… не бурзи, как дочь у меня говорит! — улыбка коснулась её губ. — Всё хорошо… Киса и хотел бы остаться незамеченным, если бы не решил прикрыть дверь, но, не заметив стоящие рядом музыкальные инструменты, задел их, отчего те громко грохнулись о пол, а он их неуклюже начал собирать, привлекая внимание дам. — Ой, епа мать! — воскликнула Мария, смотря на сына. — Чего пугаешь, а?! — Привет, ма, — неловко кивнул Киса, держа в руке диск барабана. — Та поставь ты это… — замахала она руками, подходя к сыну, отбирая у него инструмент. — Привет, — улыбнулась Тоня, смотря на парня, отчего загоняя его в краску, как какую-то девицу. — Привет, — кивнул он, всё так же смотря на девушку, что наконец-то подошла к нему. — Ой, вы что это… — спохватилась мать, лукаво глядя на сына. — Знакомы? — Да, было дело, — хмыкнула Тоня. — Не знал, что ты тут… — замялся Киса, почесывая нервно затылок. — Я же говорила, что пою, — улыбнулась брюнетка, отчего глаза её чуть прищурились. — Забыл, что ли? — А, да, точно… — нервный смешок сорвался с губ, а мысленно Серёжа надавал себе тумаков. — Я уже поняла, что ты забывчивый, — заливисто рассмеялась девушка, отчего Киса завис, слушая её прекрасный смех, такой же невероятный, как и её голос. Так бы, может, он и стоял, залипая на неё, если бы не Мария, что стояла между ребят, заинтересованно наблюдая. — А Серёжа у нас тоже поёт, — гордо заявила мать, уперев руки в бока. — Да-да, — кивнула она, смотря на Тоню. — Ох, как поёт! — повернулась к сыну, потрепав его по голове. — Как запоёт, как прям… Юрка Шатунов, ага! — Ма, какой Шатунов, блин?! — буркнул Серёжа, начиная сильнее краснеть, а Тоня лишь хихикала. — А чё, нет, что ли?! — наигранно возмутилась женщина. — Ещё может фору ему дать, да-да! — Ух ты, — кивнула Тоня, лукаво смотря на парня. — Ма, перестань, а, — раздражённо бросил парень, — и пошли уже, тебе так костюмы шить надо! — Ой, и точно, — спохватилась Мария. — Ну ладно, — всё так же посмеиваясь, прикрыла глаза Тоня. — Мне тоже пора, — повернулась к женщине. — До свидания. — Пока-пока, Тонечка, — кивнула мать. — Увидимся, — повернувшись к парню, подмигнула девушка и вышла из кабинета. — Ага, — только и выдохнул он, смотря на то, как та красивой и грациозной походкой удаляется прочь, как если бы из тех детских мультиков царевна уходила, как водочка лилась. — Понравилась, да? — слегка насмешливый голос матери вывел из транса, заставив встряхнуть головой и посмотреть на женщину, в глазах которой играли смешинки. — Ничего подобного, — буркнул Серёжа. — Ну-ну… — Всё, где твои эти… — нервно озираясь, пытаясь перевести разговор, сказал Киса, — коробки? — Ну точно не здесь, — захохотала Мария. А мысли все были лишь о певчей птичке, чей голос был ещё в душе, заполняя все мысли, и, может, держась за это, Серёжа не сошёл с ума? Может, эта красная ниточка, что вела к ней, не давала сорваться? Быть может. Конечно, глупо на что-то надеяться, тем более не место такому прекрасному созданию в его душе, но маленький лучик надежды грел сердце, даже когда было так паршиво, как, например, сейчас, сидя в этой проклятой квартире, которую Серёжа мечтал сжечь. Ожидая Дениса из кухни, в которую тот упиздил, оставив парня одного, Серёжа поднялся с дивана в зале и подошёл к полке с книгами. Удивительно, как их тут было много — видимо, мать братьев Вайцман очень любила литературу. Во многих книгах были загнуты страницы, в основном со стихами, что мало заинтересовало Серёжу, но очень привлекла одна, в потёртой обложке. — Это «Маленький принц», — вывел из мыслей голос за спиной, заставив непроизвольно дёрнуться. Серёжа и сам не понял, когда он начал пугаться этого голоса. Вот если голос Тони вызывал свет в душе, вынуждая улыбку появиться на губах, то голос Дена, наоборот, пугал очень. — Я просто посмотрел… — буркнул Киса, убрав книгу обратно на полку, и повернулся к парню, который поставил на стол два бокала с шампанским и медленно подошёл к нему, достав книгу обратно. — Мама часто читала нам с Геной в детстве, — проигнорировав слова парня, сказал тот, проходясь кончиками пальцев по обложке, а губ коснулась нежная улыбка. И хрен знает почему — быть может, потому что Серёжа до этого не видел, чтобы Немец так улыбался, а быть может, казалось, что он подглядел за чем-то непристойным, чего не стоило ему видеть… но, бля, так смутился. А Денис, посмотрев на парня, кивнул тому на диван. — Давай выпьем, — предложил Денис, всё так же держа книгу, и прошёл к столику, взяв бокал, тут же отхлебнув, сел на диван, смотря выжидающе на Серёжу. Киса, поняв все свои ошибки до этого, решил действовать аккуратно, каждый раз следя за своими словами и поступками, стараясь лишний раз не выводить Немца, и, о чудо, обнаружил, что если вести себя так, как тот хочет, Денис может быть вполне, даже странно, но нормальным человеком. — Хочешь, почитаю? — спросил Немец, склонив голову к плечу, а Серёжа пытался прочесть в синеве глаз ответ на его же вопрос… — Молчание — знак согласия, — резюмировал Ден, притянув парня к себе, укладывая спиной на свою грудь, и тут же открыл книгу. — «Когда мне было шесть лет, я однажды увидел удивительную картинку в книге о первобытном лесе…» — тихо начал Ден, будто не для Серёжи, а… для себя? Слова ложились в тишину, как пепел, и Серёжа сперва даже не особо слушал: ну что за бред, сказки читать? Он лишь ловил звук, ритм дыхания у себя над ухом, то, как грудь Дена чуть поднимается и опускается под его спиной, словно у кота, ожидающего опасности… Но потом фразы начали цепляться за что-то внутри, как если бы кто-то осторожно трогал старые шрамы. «Ты сейчас далеко Столько дней или лет? Ты сейчас далеко…» И так это задело: про то, как мальчик живёт один. Про маленькую планету. Про то, как он каждый день чистит свои вулканы, чтобы не случился пожар. Чтобы не случился пожар… Вот бы и ему так — каждый день что-то чистить внутри, выметать, не давать всему этому гною разрастись, пока не взорвётся. — «Он был очень горд своей розой…» — продолжал Ден. «Дождь стучит мне в окно Это осень смывает твой след…» Роза… Капризная, требовательная, ранимая. Та, ради которой он терпел, ради которой возвращался. Как… Тоня? Не такая, конечно, не колючая, не злая, но такая же недосягаемая. Та, что поёт, та, что светится, та, что живёт где-то там, на своей маленькой планете, куда ему входа нет. Ты просто смотришь издалека. И всё. А шорох страницы раздался по комнате, смешиваясь с ритмом сердца под ухом. — «— Откуда ты? — спросил я. — С другой планеты, — тихо сказал маленький принц…» «Мальчик мой, музыка дождя Скажет мне что с тобой Мальчик мой, вспоминай меня Вспоминай, мальчик мой» Пальцы сжали край дивана от чувства, что и сам всю жизнь не отсюда… Может, когда-то и был «отсюда», но теперь — нет. Особенно здесь, в этой квартире, — так вообще вещь, не человек. Как если бы он тоже прилетел с какой-то крошечной звезды, но давно забыл дорогу назад. — «Самое главное — глазами не увидишь. Зорко одно лишь сердце…» «Ночь придёт и звезду Ты увидишь во сне Мальчик мой, погрусти Может эта печаль Мое сердце откроет тебе…» Горькая усмешка сама коснулась губ: сердце у него было. Только толку? Оно лишь болело, тянуло, ныло, как старый синяк, на который снова нажали. А в голове всплыл придуманный образ маленького принца: худого, светлого, одинокого. Того, кто верит, что если очень ждать, если не отпускать, если любить — тебя услышат. А он? Он не принц, но всё равно надеялся. — «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил…» — тише прошептал Денис, обдавая горячим дыханием уха, словно и правда говорил это сам себе… В ответе… А кто в ответе за него? Тот, кто сейчас держит его в своих руках, читая, как будто всё нормально… он в ответе? Или он просто ломает, потому что может? Хотелось повернуться, заглянуть в синие глаза, увидеть ответ… но Серёжа не повернулся. Боялся увидеть в них прежнюю тьму вместо ответа. А Денис, дочитав страницу, закрыл книгу и на несколько секунд замолчал. Только горячее дыхание у уха, тишина и старая лампа в углу, бросающая жёлтые тени на стены. — Забавно, — тихо сказал он. — Такой наивный… «Мальчик мой, пусть твоя звезда Скажет мне что с тобой Мальчик мой, вспоминай меня Вспоминай, мальчик мой Мальчик мой…» Серёжа ничего не ответил, лишь всё так же лежал, прижатый к чужой груди, и думал о маленьком принце, который верил, что где-то есть его дом. И о себе — который уже давно не знал, где его. Но чужие пальцы подцепили подбородок, заставляя повернуть голову и все же заглянуть в синие глаза, которые на самом-то деле и не были видны из-за темноты в комнате, но были очень ощутимы. Сложно объяснить, но Сережа словно их коснулся, и честно, это было не очень-то и приятно — заглядывать в то, что другой человек прячет. Не потому что это личное или что-то еще, а потому что Киса просто не хотел этого видеть, как и ощущать горячее дыхание на своих губах и то, как чужие губы касаются нежно его. Быть может, он бы воспринял это по-другому, если бы Денис был как обычно жесток, но нет, сейчас он целовал нежно, от чего Сережа в панике закрывал свои вулканы в душе, не позволяя тому в них посмотреть. «Ты сейчас далеко Столько дней или лет? Ты сейчас далеко Дождь стучит мне в окно Это осень смывает твой след» Но ничего не оставалось, кроме как обмякнуть в крепких руках и позволить себя целовать, все же отвечая на этот поцелуй, не потому что хотел, а потому что нужно. А в душе, где-то далеко на звездочке, была его Роза или певчая птичка, спрятанная от этой грязи… спрятанная от него. — О чем ты думаешь? — вопрос заданный прямо в губы, а синева глаз тут же ожесточилась, — или о ком?… — Ни о ком… — стушевался Сережа, опустив взгляд на книгу, и тут же посмотрел опять на парня, — о книге, я думаю о книге… — Понравилась? — смягчился Ден, чуть улыбнувшись, отстранился от Сережи и провел кончиками пальцев по его лицу. — Ага… — неоднозначно ответил Киса, отведя взгляд, но тут же поднял его, когда теплая ладонь обхватила лицо, заставляя все же посмотреть. — Все в жертву памяти твоей… И голос лиры вдохновенной, — вдруг тихо заговорил Ден, не отрываясь, смотря в глаза парня, — и слезы девы воспаленной, и трепет ревности моей, и славы блеск, и мрак изгнанья, и светлых мыслей красота, и мщенье, бурная мечта ожесточенного страданья. «Мальчик мой, музыка дождя Скажет мне что с тобой Мальчик мой, вспоминай меня Вспоминай, мальчик мой…» Вот этого Киса реально не ожидал, что тот вдруг начнет читать стихи… да еще и ему. Странное ощущение, когда на тебя смотрят так — это как если плоский мирок между простынёй и одеялом, который принадлежит только тебе, а потом обычно ты открываешь глаза и наступает реальность. Сережина реальность не была плохой, она просто была той реальностью, в которой не хотелось находиться, но он находился, так получилось. И вот, находясь в этой реальности, почему-то все было нереально, как и Ден, который словно и не был Деном, по крайней мере таким Сережа его не знал и честно не хотел знать, но тот почему-то решил показать. — Ээ, прикольно… — неловко сказал Киса, метаясь взглядом по стене, лишь бы не смотреть туда, куда не хотелось заглядывать. — Необычно так, ага… — Это Пушкин, — вдруг как-то тяжело вздохнул Денис, отпуская Сережу, чему тот был очень рад, тут же отстранившись, сел ровно на диван и взяв бокал шампанского, половину его осушив. — Дурак ты, Киса, — хмыкнул Денис, — блажен дурак… — Если я не знаю авторов всяких стишков, — буркнул Сережа, поставив бокал на столик, — не значит, что я дурак. — Еще какой дурак, — хохотнул Немец, потрепав парня по волосам, и вдруг тут же притянул к себе, — давай спать, а?! Вот этого парень точно не ожидал, не то чтобы он против, но реально пришел в ступор от того, что Ден не собирается делать того, чего он каждый раз боится… — Да! — слишком ли резко воскликнул Киса, но Денис от этого нахмурился, но ничего не сказал, а лишь молча положил его голову к себе на грудь, зарывшись пальцами в волосы, нежно перебирая их… «Мальчик мой, пусть твоя звезда Скажет мне что с тобой Мальчик мой, вспоминай меня Вспоминай, мальчик мой Мальчик мой…»