Малавита

Когда-то давно, когда ещё была жива бабушка, Витя часто на всё лето ездил к ней в деревню. Ему нравилось проводить у неё время, просыпаться от запаха свежих пирожков, а вечером на велике ездить на речку, прыгать с тарзанки. Хорошие и беззаботные времена, когда детство было не отрывком или промежутком жизни, а самой жизнью. В соседнем доме жила бабушкина подружка, баба Галя, у неё был внук, который только вернулся с Афганистана, пройдя войну. Витя любил к нему приходить, слушать военные истории и смотреть, как тот чистит ружьё. Акува, так звали внука бабы Гали, после войны стал нелюдимым, всё чаще проводил время у себя в гараже, но Вите был всегда рад. — А винтовка плоскоствольная? — спросил Мушкин, сидя на табуретке во дворе, под беседкой, когда Акува сидел рядом, привычно чистя ружьё. — Нет, — хмыкнул парень, подняв свои светлые глаза на пацанёнка, — раз винтовка, значит, нарезная, от слова «винт», разумеешь? — Разумею, — кивнул задумчиво тот, закинув в рот вишню из пластикового ведёрка, — а вот ты бы, Акува, отдал бы за девушку свой автомат? Парень задумчиво поднял голову вверх, смотря на ветку яблони, что склонилась над беседкой, и тут же сорвал совсем зеленое и неспелое яблоко, потерев его об ворот футболки, смачно откусил, чтобы, прищурившись от кислого вкуса, выплюнуть на землю. — Видишь ли, Витя, — протянул Акува, задумчиво и грустно опустив взгляд на деревянный стол, — за хорошую девушку я бы отдал жизнь… Тогда Мушкин не понял, о чём тот говорил и почему так грустно, а потом, как оказалось, до войны у него была девушка, которая, не дождавшись его, выскочила замуж за другого. Правда это или нет, но говорят, что люди, прошедшие войну, не могут больше жить нормально, в понимание других людей, нормальности. И от этого ли, или же не пережив разбитого сердца и предательства, но через год после возвращения домой Акува застрелился той же винтовкой, которую каждый день начищал… А Витя на всю жизнь запомнил те слова, но понять их смог только сейчас, дожидаясь, пока одноклассники выйдут из кабинета, оставив его одного с Анной Петровной, которая сидела за столом, заполняя журнал. — Я люблю вас, — твёрдо сказал он, подойдя к столу учительницы, которая так и не подняла головы, лишь только рука, что до этого выводила что-то в журнале ручкой, замерла, — и я буду это повторять до тех пор, пока вы не примете это! — Витя, иди на следующий урок, — вздохнула женщина, захлопнув журнал и пододвинула его к парню, — и журнал забери. — Вы не можете делать вид, что не слышите меня! — возмутился Мушкин и тут же подорвался с места, подходя к девушке, которая встала из-за стола намереваясь уйти, но парень перехватил её за запястье. — Я твой учитель! — строго возразила Анна, выдернув руку, — а ты мой ученик, так что давай соблюдать субординацию! — Это всё из-за нашего физрука?! — словно не слыша её, продолжил Витя, — между вами что-то есть? Я видел вас! — Витя, я всё сказала! — выходя из себя, вскинула она голову и, поджав губы, тише добавила: — а что у меня и с кем, тебя это ни как не касается, понял? — Понял… я понял, ага, — закивал тот, скрипя зубами, и, схватив журнал, направился к выходу из кабинета, но тут же остановился у двери, держа ручку, и, чуть повернув голову, бросил через плечо: — всё равно моей будешь! И, открыв дверь, вышел в коридор, чтобы тут же наткнуться на насмешливый взгляд синих глаз друга, который стоял, оперевшись об стену, держа рюкзак в руке. — Ну че? — хмыкнул Ден, чуть сверкнув зубами. — Ни че, — буркнул Витя, сунув журнал другу, — на. — И нахуя он мне? — недоумённо протянул тот, опустив взгляд, но тут же подорвался с места за Мушкиным, который направился в сторону лестницы, — заебал, да, — нагнав парня, хлопнул его по плечу, — не парься ты, а! Давай пивка сегодня выпьем, а? Расслабимся… — Нет настроения, — хмуро сказал Витя, спускаясь резво по ступенькам. — Выпьешь — появится, — добродушно заметил друг, потрепав парня по плечу, — че из-за бабы киснуть-то, а?! Давааай, — и закинув руку тому на плечо, чуть приобнял, обиженно добавив: — заебал динамить меня, давно уже не собирались так-то… Идя чуть впереди, задевая плечом чужие рюкзаки, чувствуя, как иногда толкают локтями, Витя решил, что это не самая худшая перспектива, и Ден который вышагивал рядом, лениво огибая людей, был наверное прав… В общем шуме и движении их разговор казался чем-то наверное странным, личным, как если бы они обсуждали план захвата мира. А под потолком мигали лампочки, бросая жёлтые пятна света на стены с облупившейся краской. Где-то на пролёте висел старый стенд с выцветшими фотографиями отличников и лозунгами про «светлое будущее», которые давно никто не читал. И мир ведь не рухнул, от его безответной любви? — Заебал, — хмыкнул Мушкин и лукаво посмотрел на Дена, — хрен с тобой, ток пивас с тебя! — Базара ноль! — бодро воскликнул Немец, подняв ладони. — А че, это… — тише сказал Витя, оглядываясь на проходящих мимо учеников, — с Кисой-то? — А че с ним? — вздохнул Денис, отвернувшись от парня, — ни че с ним… — Прям ли? — хмыкнул Мушкин, выходя в коридор первого этажа, лавируя через людей. — Пряяям лиии, — передразнил его Ден. — Ну ты там ему это, — хохотнул Витя, повернувшись к другу, — стишки почитай, а?! — Читал, — вздохнул Немец, отведя взгляд, почесав затылок, — и сказки читал, и стишки, осталось только серенаду спеть! — и хмуро добавил: — че там Боря делал, что тот повёлся, хрен знает… — Ты серьёзно думаешь, что Серый… это сделал?— Резко остановившись, хмуро смотря на друга, который тоже остановился, мешая проходящим ученикам, спросил Витя. — Думаю, — хмыкнул Ден, засунув руки в карман джинс, повернул голову в бок, куда-то смотря, и тут же посмотрел опять на друга, — знаю! — и, не дожидаясь ответа, пошёл дальше. — Ну не знаааю, — потянул Витя, качнув головой, идя за парнем, — мутная история какая-то… Физра стояла последней у 11 Б, и обычно мало кто на неё шёл, особенно когда не было больше уроков, но не сегодня — так как были нормативы, которые лучше сдать вместе со всеми, чем потом одному. Мужская раздевалка была длинной и узкой, с облупившейся краской на стенах и серыми плитками на полу. В углу же вечно капала труба, оставляя на бетоне тёмное мокрое пятно, которое никто уже не замечал, наверное оно было тут всегда. По обе стороны стояли ряды металлических шкафчиков, перекошенные, с отломанными дверцами, некоторые разрисованные маркерами: имена, матерные слова, чьи-то признания и тупые рожицы. На некоторых висели замки, но чаще просто болтались ржавые крючки с куртками и рюкзаками. Лавки вдоль стен были и вовсе исцарапаны, местами прожжены сигаретами, и, садясь на них, молились чтобы выдержали. — Бля, уже весна, а, — протянул тоскливо Гена, завязывая шнурки. — Батя как обычно на свою охоту-рыбалку потащит! — Ой, не ной, — хмыкнул Серёжа, надевая футболку и повернулся к другу. — У тебя всё равно не то, не то не получается, — скинув водолазку в рюкзак, тут же застегнул его. — И вообще, посмотрит опять и махнёт на тебя рукой, начнёт запрягать меня. — Ну а хули ты, — хохотнул друг. — Я вот делаю хуёво, чтобы меня больше не трогали, меня и не трогают, — развёл руки. — А вот че ты рвёшься на этого зайца, я не ебу! — Мама любит дичь, — дёрнув плечом, ответил парень. — Да и мясо поесть иногда хочется… С продуктами, особенно с мясом, дефицит был у всех, просто-напросто потому, что полки в магазинах были пустыми, и если удавалось что-то мясное урвать, так это кости, которые пускали на бульон для навара. Серёжа бы в этом году отказал Алексею и не поехал бы на ежегодную вылазку за город, если бы не потребность в мясе и рыбе, так что выбора не было, оставалось лишь дождаться, когда вода тронется, и можно было ехать. В прошлом году вода тронулась только в апреле, а сейчас, в конце марта, снег начал уже таять, так что поездка была не за горами. — Это да, — вздохнул Гена. — Батя так же говорит, — повернувшись к парню, улыбнулся, — кто не работает, тот не ест! — А ты никогда не работаешь, — сострил Серёжа и тут же получил небольшой удар кулаком в плечо. — Пошёл ты, — отмахнулся Гена, запихивая вещи в свой рюкзак. — Не для работы, мама ягодку рожала! — Какая ты ягодка?! — язвительно протянул Киса. — Мухомор ты, вот кто! — Ты просто завидуешь моей красоте, — вздёрнув голову, горделиво протянул друг. — Что уж поделать, природа наделила меня обаянием! — Ой да, ты прав, — наигранно вздохнул Киса, положив руку на сердце. — Ты так прекрасен, сил моих нет! — Спасибо, сладкий, — похлопав ресницами и чмокнув воздух, подыграл друг, от чего оба тут же залились смехом. Иногда казалось, что ничего не произошло, что Киса такой же обычный подросток, как и все. Было даже приятно окунуться в беззаботность дней, так же как и раньше шутить с Генкой, так же как и раньше ходить на уроки, так же как когда-то возвращаться домой… Но всё это разбивалось о синие глаза одного человека, который вошёл в физкультурный зал, чуть опоздав на урок. И в такие моменты Серёжа хотел уйти в какую-нибудь секту, чтобы ему там промыли мозги и он начал ходить по квартирам и говорить о конце света. Не было бы переживаний и самопожирания, лишь мысли о своём проповеднике, на которого он бы переписал квартиру. Но реальность, увы, намного страшнее и ужасней, и, потеряв самого себя в этой реальности, он научился притворяться перед Денисом, просто чтобы того не выводить в очередной раз, делая всё то, что тот скажет, следя за своим базаром, который он начал фильтровать. Дни протекали вязко и долго, и в каждом этом дне Серёжа медленно ждал момента мести. Ведь месть — это блюдо, которое подаётся холодным? А ждать Киса умел, так что просто был в режиме ожидания, терпя весь этот бред, все эти глупые разговоры с Денисом, который тот с хрена ли решил их вести с ним. Нет, иногда, или, наверное, всегда, Ден был хорошим собеседником, было о чём поговорить, и если отмести всё то дерьмо, Киса бы с удовольствием с ним говорил и говорил, но не в их ситуации. Но всё же правду он в лицо как говорил, так и говорит, за что иногда нехило отхватывал мощных пиздюлин. В своих мечтах Серёжа был щедр с людьми. Всегда желал им счастья. Ничтожная плата за то, чтобы их больше не было в его жизни… Но Денису он такого пожелать не мог, честно, как бы ни пытался — может, и не такой Серёжа и щедрый? Серёжа выживет, хотя бы для того, чтобы отомстить. Ведь что такое смерть? После неё ведь всё — пустота. Как если закончился сериал или фильм: герои, игравшие в нём, останавливаются, не беря в счёт актёров, что играли роль. А сами герои ведь замирают, в какой-то степени умирают, пока ты не решишь посмотреть фильм ещё раз. Ты сдохнешь, а мир будет продолжать жить. И это замечательно, что будет, потому что тебе нечего в нём делать. Ты ничего не можешь ему дать, привнести в него. Бессмысленное существование должно быть оборвано. Серёжа хотел жить. Пусть он песчинка, камушек, но его существование что-то значит в этом мире: посуда, вымытая на кухне, — бессмысленный жест, но он маленький человечек, которому было по силам это сделать; кусок хлеба, отданный голодному собрату, — он ничего не значит, но значит жизнь для кого-то другого. Каждый несёт в этот мир что-то, и, возможно, Киса тоже. Вот только что несёт Денис? Зачем он вообще этому миру? Порочно может так рассуждать, ведь и Серёжа не бог, чтобы решать, кому жить, а кому умереть, но ничего не мог с этим поделать, как бы ни пытался. Гитлер ведь тоже родился, и когда-то был ребёнком, который по каким-то стечениям обстоятельств решил изменить мир по-своему, но мир был против этого и, в итоге, не желая подгибаться, выстоял против. Как и Серёжа выстоит против Немца, пусть и бессмысленно, но хотя бы сейчас — по сдаче нормативов. Глупая конкуренция, не имеющая смысла, но, сука, зубами вгрызаться — он обгонит Дениса и по дальности прыжкам, и по канату, и по подтягиванию. — Двадцать три, — дружно считали одноклассники, став невольными свидетелями противостояния двух парней, правила игры или же вызов, который Денис молча принял и явно не собирался уступать Кисе, который до этого прыгнул дальше него за счёт того, что был, может, ниже его или же легче. И Немец, который обогнал его по бегу с дальней дистанции за счёт того, что ноги были длиннее или же за годы тренировок и игр в хоккей. Глупая конкуренция, молча перешедшая в борьбу за право на своё «я», которое Серёжа хотел доказать, что он ещё может, что нехуй нацистам радоваться — ведь партизаны не спят, молчат, но, сука, не спят! Всё остальное стало попросту неинтересно в свете назревшего вопроса: «Кто кого?». Им тупо предоставили сразиться за победу, а одноклассники стали зрителями, под восторженный взгляд Виталия Антоновича, который только и успевал свистеть в свисток. Но когда руки уже забились, отказываясь подтянуться, а в висках начало пульсировать, закладывая уши, Серёжа всё же разжал руки и упал на трясущие ноги, но устоял, а Денис, подтянувшись ещё три раза, спрыгнул, вставая ровно на ноги. — И-и-и, победу одерживает Вайцман! — протянул Колян голосом спортивного жюри. — Это была победа всухую, в которой размазали Кису, как козявку! — Одной левой, — хмыкнул Ден, сверкнув озорно синевой глаз, на что Серёжа, не поворачиваясь, показал ему «фак», а Ден же выдал рекомендации, куда ему стоит палец засунуть. — Вайцман, не лишай нацию юных членов во цвете лет, — выдал Виталий Антонович, засвистев в свисток. Кажется, он сам не понял, что сморозил, но лавина хохота стояла такая, что тряслись стены. После физры, особенно когда она стояла последней, никто не переодевался, а быстрее бежали домой, схватив вещи, как и сейчас. Пот стекал по лицу, и хотелось быстрее добраться до дома, чтобы сходить в душ, и Серёжа было уже завернул к гардеробу, если бы не был перехвачен и затолкнут под лестницу, в тёмный уголок, в слепую зону для одноклассников, которые проходили мимо. Но всё же удалось разглядеть Дениса, который прижал его к стене, повернув голову, смотря на удаляющихся одноклассников, зажав ладонью Серёже рот, на что тому оставалось дышать носом и смотреть на капельку пота, что стекала по сильной шее Дена. И когда гул и разговоры отдалились, тот наконец убрал руку, посмотрел на Кису, усмехаясь. Эта паскудная усмешка и оценивающий взгляд. Так смотрят на девушку, когда собираются трахнуть и прикидывают, сколько она протянет. — Хорошая выдержка, — выдохнул Ден, чуть наклонившись, обдавая горячим дыханием лицо. — А че, завидуешь? — хмыкнул Серёжа, сжимая кулаки, сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть оппонента. — Ооочень, — протянул тот и опустил руку на талию парня, забравшись под футболку, сжимая кожу горячей ладонью. — Вот думаю, проверить кое-где ещё твою выдержку… — Не стоит, — напрягся Киса, переведя взгляд за плечо парня. — Плохая у меня выдержка, ага, — поднял взгляд, встречаясь с озорной синевой напротив. — Инфаркт жопы сразу! — Ну не нааадо, — захохотал Немец, откинув голову назад, а Киса расслабился, отдавая себе должное за введение в заблуждение. Всё же иногда нужно надевать маски, даже когда этого не хочется, но лучше ведь так, чем строить из себя несчастную даму. Всё же он мужик, а не сопля какая-то. Да и, играя в эту игру, где правила известны только ему, чувствовать контроль, когда твой враг ни о чём и не подозревает, считая, что ты в его руках, думая, что жертва и сама не против всего этого. Пусть будет так, пока что… — Ладно, седня отдыхай, у меня дела, — улыбнулся Немец, облизав губы и сверкнул зубами, тут же притянул парня к себе, прошептав в губы: — А вот от поцелуя всё же не откажусь, а… Играть в игру, держа маску на лице, выдавать за правду то, что не является правдой, когда внутри один сплошной комок ненависти к человеку, которого он целует, выгибаясь в крепких руках, что сжимают талию. Чувствовать на своих губах чужие зубы, которые яростно выгрызают тебя, и тут же нежный язык, который ласково проводит по нижней губе, извиняясь за то, что причинил боль и не сдержался. Серёжа научился держать роль, как если бы актёр играл в кино, ведь то, что чувствует герой, не значит, что и актёр переживает те же эмоции. Играя роль, он научился манипулировать Денисом, заставляя того иногда уступать и не делать больно. Всё же иногда полезно притворяться, в выгоду себе. Каждый человек делает то, что принесёт выгоду, будь то обман или же больная правда. Но если же Киса покажет правду, навряд ли станет кому-то от этого легче, тем более ему самому. — Бляя, трахнул бы тебя прям здесь, — горячее признание в губы и синева похотливого взгляда, от которого было трудно дышать, труднее, чем от самих слов. Иногда казалось, что Немцу вообще всё равно, где нагнуть Серёжу, будь то школьный туалет или же машина, которая каждый раз была разной. И это реально пугало Кису — не факт быть кем-то увиденным, нет, а сама суть безумия Дена, грани безумия которого, казалось, и не существовало. Страшно представить, что у него в голове творится, что заставило его стать… ТАКИМ. Но Серёжа продолжал держать свою роль, подставляя каждый раз задницу, как заправская шлюха, потому что выбора-то нет. — Бля, не здесь же… — выдохнул Киса, чуть отстраняясь, надеясь на разумность человека, у которого априори этой разумности и быть не может. — Не здесь, — согласился Ден, всё же дав надежду на здравый смысл, но тут же её разбил, сверкнув перед лицом связкой ключей. — А у Антоновича в подсобке. — Ты же сказал отдыхать, — закинув последнюю удочку, сказал Киса. — Ничего не могу с собой поделать, — оскалился Денис, опустив руку на ягодицу парня, сжимая её, — особенно когда ты такой… Серёжа уже перестал удивляться переменчивости желаний этого парня, понимая, что бесполезно — всё равно, что тот выкинет в очередной раз, одному богу известно, так что и сейчас даже не дёрнулся, когда тот схватил его за запястья, потащив обратно в сторону зала, а оттуда уже к двери, открыв которую, завёл в маленькую подсобку со спортивным инвентарём, где потолок был испещрённым трещинами, по которым тянулись тени от тусклой лампы под жестяным плафоном. В воздухе же стоял тяжёлый, пыльный запах старой резины, мела и сырого дерева. Вдоль стен теснились ряды перекошенных шкафов без дверец: из них торчали спутанные канаты, ободранные гимнастические маты, обручи с облупившейся краской. В углу, возле стола, громоздились коробки с надписями маркером — «мячи», «сетк.», «стар.» — и каждая была заклеена скотчем разного цвета. Пол же был неровный, местами тёмный от въевшейся влаги, и при каждом шаге тихо поскрипывал, словно жалуясь. Где-то капала вода — монотонно, как часы, отмеряя чужое время. Здесь было тесно, душно и странно глухо… И очень не хотелось тут находиться. Но права на отказ у Серёжи давно не было, оставалось лишь поддаться сильным рукам, которые, подхватив, тут же усадили его на стол, а горячие губы жадно вцепились в шею, покрывая влажными поцелуями и дорожкой языка — от шеи к уху и обратно. Как если бы жадный ребёнок облизывал мороженое в жаркий летний день, собирая растаявшие капли, не давая им упасть, чтобы не замызгать одежду, ведь мать влепит пиздюлей. Чувствовать жадные горячие руки, которые проходятся по прессу, сдвигая футболку наверх, тут же стягивая её нетерпеливо через голову, а те губы, что терзали шею, захватили рот, врываясь внутрь языком, обследуя все зубы и нёбо, чтобы, вынудив, отвечать, играя роль того, которого не хотелось играть. Как если бы актёр пошёл в дерьмовое кино просто потому, что выбора нет и приходится хвататься за всё подряд, чтобы заработать себе на хлеб или же сделать себе имя. Вот только Серёжа не актёр и в кино он не снимается, но всё равно играет, выгибаясь под горячим телом, что прижимается к нему. Но будет наглым враньём, если он скажет, что ему это не нравится, ведь тело реагирует. Не стоит заниматься самокопанием и самобичеванием, размышлять и думать об этом. Пиздёж — то, что если жертва насилия получает оргазм от насилия, то жертва не против. НИХУЯ ЭТО НЕ ТАК! Это одна из самых жестоких и удобных лжей, придуманных, чтобы переложить вину с насилия на того, кого насилуют. Тело не выбирает. Нервная система устроена так, что при определённых стимулах — давлении, трении, ритме, тепле — включаются те же цепи, что и при добровольном сексе. Это работа спинного мозга, автономной нервной системы, гормонов. Без согласия. Без желания. Без «да». Оргазм в таких ситуациях — не удовольствие, а сбой защиты. Как если бы тело решило: «Если я не могу остановить это, я хотя бы притуплю боль». Мозг при травме может выбрасывать эндорфины и дофамин, чтобы не умереть от ужаса и шока. Это тот же механизм, по которому люди смеются при истерике или замирают, когда страшно. И вот здесь начинается самый страшный абсурд: жертву обвиняют в том, что её нервная система не умерла. Но тело — это не согласие. Тело — это просто биология. Жертва может чувствовать возбуждение, может испытывать реакцию, может даже кончить и при этом быть в абсолютном ужасе, ненависти и отвращении. Говорят, дельфины, как и люди, занимаются сексом не только для продолжения рода, они так же получают удовольствие, а что взять тогда с подростков, у которых стоит на всё, особенно когда вот так… и так, и особенно так, когда чужая горячая ладонь сжимает член, медленно надрачивая, а горячий язык проходится по раковине уха. — Выебу нахуй, — срывающийся рык у уха, и тут же крепкие руки перехватили за талию, переворачивая на живот, наваливаясь сверху, — так, что сидеть, нахуй, не сможешь… О да, в его словах Серёжа не сомневался, на собственной шкуре ощущая правдивость этого. Выебет так, что Серёжа не то что сидеть, а ходить потом не сможет. И, подтверждая его же мысли, в кольцо зажатых мышц вошёл один палец, смазанный вазелином, который Денис, кажется, таскает с собой везде. Ден не плавный и спокойный, а моментально опьяневший и сумасшедший, рывком вгоняющий уже три пальца. Притягивая к себе, прижимая к горячей груди спину, держа, шарахая о предметы, жадно лапая, сжимая, не отпуская ни на секунду. Со стоном впился в ямку на ключице. Не впился — пожрал, выпивая губами и языком, втягивая, вытанцовывая сумасшедший, бешеный танец жадными засосами, скользя пальцами. Змея, сползающая вниз по груди, гибкая, хищная, не отрывающая синих гипнотизирующих глаз, в которых голод и потоки страсти. Серёжа не глупый и не наивный, сам спал с девочками, особо не чувствуя к ним большой и яркой любви, от которой можно было бы задохнуться, утонуть и умереть, а смерть — желанное упоение, потому что утонуть в любви не страшно. Нет, была, естественно, симпатия, все его прошлые партнёрши заставляли что-то внутри шевелиться, а ширинку набухать. Но не более. Но то, что он видит сейчас в глазах Дениса, сложно списать только на похоть — это что-то более страшное и нереальное, то, что и не хочется на самом деле видеть. А чужая рука дёрнула рывком за волосы, заставляя запрокинуть голову, впиться в жестокий рот, другая рука скользнула вниз, непроизвольно разводя ноги. Вот он — момент истины. Момент игры и осознания…Серёжа раздвинул ноги для Дена — не вбился бёдрами, а именно раздвинул ноги, то, что и должен делать хороший актёр… Чтобы тут же в разработанный анус вошла влажная головка члена, проталкиваясь через стенки, заставляя сжать край стола от боли, что разрывала внутри. Дениса слишком много — он меняется, перетекает, сумеречный многоликий Будда с кучей идей в голове, которые ему хочется перепробовать, реализовать, а Серёжа — единственный актёр гениального извращенца-режиссёра, который, не зная, как ещё замучить, яростно вбивается внутрь, перехватив рукой член, надрачивая в такт толчкам, смешивая боль и удовольствие. Как много может испытывать человек за один момент, смешивая такие противоречивые чувства, которые перетекают в сладкую и вязкую негу, как деготь или, может, мёд? Воздух отказывался проникать в лёгкие, заставляя задыхаться всхлипами, а чужие руки перевернули на спину, выйдя лишь на секунду, но тут же ворвавшись снова, задевая внутри то, что Серёже нравится и не нравится одновременно. Нравится, точнее, телу, но не сознанию. Тело выгибается, получая удовольствие, а чужие пухлые губы жадно сминают его губы, заглушая стон, проглатывая его жадно. Как если бы злая ведьма украла у русалочки голос, и будь это сказка для взрослых, происходило бы это так же. Несколько сильных толчков хватило, чтобы Киса выплеснулся себе на живот, а в нос ударил запах собственной спермы. Несколько таких же сильных толчков — и чужая сперма выплескивается так же ему на живот, смешиваясь с его. Стоит ли считать это заботой со стороны Немца, что тот решил кончить не в него? Вряд ли — это как если бы фашист дал ребёнку сухой и грязный кусок хлеба перед смертью. — Вот теперь, точно отдыхай, — тяжело дыша сказал Денис и тут же улыбнулся, притянув парня к себе, сминая губы в своём извращённом танце, чтобы потом тут же отпустить, не позволяя превратиться этому танцу в смертельную пляску людей под чумой, и вытер своей футболкой живот Кисы.