Малавита

Вода наконец тронулась, и как только календарь сменился датой на пятое апреля, Алексей, загрузившись вещами и женой с детьми, бодрым военным духом, собрался за город, в охотничий домик, который Олька — так к ней обращались пасынки и муж — быстро оборудовала под дачу. А так как снег начал сходить, а осенние сгнившие листья проявляться, то и уборка участка не за горами. И в пять утра, привычно как раз в год, Алексей заехал за Сережей, который и проснуться-то толком не успел, кутаясь в воротник куртки, напоминая сонного воробья. — Здарова, юниорам, — хохотнул Алексей, сидя за рулем, повернув голову к парню, который залез на заднее сиденье, где уже сидели сонные Генка с Деном. — Здрасте, дядь Леш, теть Оль, — сонно пробурчал парень, пожимая руку мужику. — Здравствуй, Сереженька, — прощебетала бодро Оля, поправляя шапку на голове. — Ля, че шумите, а?! — сонно пробурчал Гена, укладывая обратно голову на плечо брата, который сидел у окна. — В здоровом теле, здоровый дух! — парировал на это Алексей, выезжая на дорогу. — А это то тут при чем?! — буркнул Ден, подняв сонный взгляд на отца. — А при том, — хохотнул мужик, посмотрев на сына через зеркало заднего вида, — что нехер харю давить, — вывернув руль, слегка прокряхтел, — хороший солдат, всегда на чеку! Как в армии собрались служить, а?! — А я не пойду в армию, — протянул Гена, — у меня плоскостопия. — Пойдешь еще как, — возразил ему уверенно отец, — тебя-то я запихну, может там мозги вправят! — Бу-бу-бу, — пробурчал тихо на это парень и повернулся к Кисе, который уже почти засыпал, пихнув его локтем, тихо спросил: — Сиги есть? — Угу, — ответил тот, не открывая глаза. — Больше двух говорят в слух! — бодро заметила Ольга, снимая шапку и поправляя белокурые волосы. — Говорю, как я счастлииив, что мы все собрались, — протянул Гена, растягивая губы в подобие вялой улыбки. — Да завались ты, а! — пихнув брата, раздраженно сказал Ден, — достал бубнеть! — Ну конечно, — обиженно пробурчал парень, усаживаясь поудобнее, — я опять самый крайний, че вообще потащили собой, дома бы оставили. — накинул капюшон на голову, зарывшись в воротник, — щас бы спал в кроватке… ну конечно, кто меня-то вообще спросил, чего я хочу?! А щас едут, ругаются на меня… быстрей бы восемнадцать, свалить нафиг… Олька перевела взгляд на мужа, который так же устало посмотрел на нее, и без слов женщина прибавила музыку на магнитоле, под бубнеж пасынка, который и не собирался затыкаться. Да, если Гена не выспался, то бубнеть будет страшно, доводя всех до белого каления. Дача-охотничий домик представлял собой добротный деревянный дом, крепкий и ухоженный, с темно-коричневыми обшитыми досками и небольшими окошками, из которых выглядывала легкая тень занавесок. Крыша была покрыта черепицей, сквозь которую просвечивала медная патина, а над входной дверью висел аккуратный навес, защищающий от дождя и снега. Возле дома росли несколько сосен, а аккуратная клумба с подснежниками и подсохшей прошлогодней листвой давала понять, что хозяева следят за порядком. На веранде стояли стулья и старый стол, покрытый лаком, слегка потемневшим от времени, а на стенах висели охотничьи трофеи — рога и несколько старых ружей. — Ох, пацаааны, — протянул Алексей, вылезая из машины, уперев руки в бока и глубоко втянул через нос воздух, — какова красота, а?! А воздух-то, воздух-то какой! — Говном воняет, — пробурчал Гена, вылезая из машины, похрустывая костями. — Это от тебя, не переживай, — хмыкнул Ден, хлопнув дверью Крузака. — Пошёл ты, — пробурчал на это парень, толкнув брата, и открыл калитку, заходя во двор. — Эй! — свистнул Ден. — А шмотки? Чё, я буду тащить, а? — Ничё, — бросил через плечо Гена, — не развалишься. — Чё сказал?! — крикнул Немец и тут же сорвался с места, нагоняя парня, чтобы тут же надавать тумаков и поджопников. Киса, поправив на плече рюкзак, ещё сонно потирал глаза, посмотрев на парней, тяжело вздохнул и пошёл к багажнику, который уже открыл Алексей, выгружая сумки. — А-а, бать, скажи ему! — заорал Гена, согнувшись, не зная, прятать зад или же голову от ударов. — Как дети малые, ей-богу, — покачивая головой, пробурчал мужик, передавая одну из сумок Сереже, и, подняв голову, крикнул сыновьям: — А ну отставить, я сказал! Сережа даже дёрнулся от такого командирского голоса: иногда он и забывал, что Алексей военный — добродушный дядька, но строить умеет. Вот и сыновей приструнил, отчего те всё же перестали драться, а Денис лишь напоследок пихнул брата. — Ох, чую, опять мы одни с тобой будем по лесу бегать с ружьём, а?! — хохотнул мужик, приобнимая за плечи Серого. — Походу, — тяжело вздохнул на это парень, смотря, как Гена, взяв палку, окунул её в собачье дерьмо и побежал за Денисом, который начал от него убегать. Сережа и забыл, что Ден тоже человек, способный на веселье. Но, глядя на него сейчас, словно на кого-то другого, он не видел в нём его же… Такого Дениса он знал когда-то очень давно, ещё в начальной школе. И оттого ли странно это — видеть его сейчас? Словно и правда подглядывать за чем-то непристойным, хотя какое смущение может быть, с учётом того, что они вытворяли до этого. — …Вот, а там я поставила теплицу, — щебетала Ольга, проводя экскурсию по двору Сереже, который скинул сумки пацанам и отдался в плен женщине. — На зиму всё консервирую, что там вырастет, — лепетала она, держа парня под руку. — А вот там летний душ, этим летом поставили, — проходясь по выложенной деревянной тропинке, указала рукой в белую пристройку. — Ну там туалет, тротуарная плита…— И тут же резко остановилась, недоумённо смотря на стопку выложенной плитки. — Тротуарная плита-то откуда здесь? — развела руки и тут же повернулась к Гене, который стоял с лопатой в руке. — Ты чё, сесть хочешь, или чё?! Парень же повернулся к мачехе и, выкинув лопату, побежал в дом галопом. — Вот паразит, а, — качнула Оля головой, поджав губы. — Ну я ему щас устрою, кузькину мать! — повернулась к Сереже. — Милый, а подай мне вон ту палку. — Эту? — спросил парень, подняв голову на крышу дома. — Да-да, — кивнула она, и Сережа тут же достал и передал женщине палку, чтобы та, перехватив её, направилась в дом. А дальше начался настоящий балаган, а из дома доносились грохот и крики. Всё же Сереже нравилось сюда приезжать весной: не только из-за охоты и рыбалки — просто иногда приятно смотреть на чужое семейное счастье, пусть такое сумасшедшее, но какое-то… тёплое, что ли? Он, конечно, любил свою небольшую семью и ни на что бы не променял мать и Варю, но иногда хотелось, чтобы и у них так было… Полная семья, где будет отец: ругать, наставлять, брать с собой на рыбалку, а вечером втихаря от матери подсовывать пиво после бани. Сережа понимал, что Алексей старается помочь ему, не жалел его из за какой-то неполноценности — нет, вовсе нет. А реально помогает: не заменяет отца, конечно, но многому учит. Например, стрелять. — Вон, видишь? — прошептал мужик, затаившись под кустом, держа ружьё. А на опушке леса сидел заяц. — Теперь тихо… Талая вода стекала по мху, капая с веток редкими, глухими ударами, а где-то вдалеке кричала сорока, чуть ближе хрустнула сухая ветка, как если бы лес прислушивался к ним. В воздухе стоял запах сырой коры, прошлогодней листвы и холодной земли. Где-то в глубине трещал дятел, а рядом тихо шуршал ветер, проходя между стволами. Дерево приклада было тёплым, натёртым временем, ложилось в ладонь, словно и было созданное именно под неё. Он кожей чувствовал металл, и от этого пальцы становились собранными, а каждая мелочь имела значение. Прижался щекой к прикладу, чувствуя, как сердце глухо бьётся где-то в ушах. Серый комок среди пожухлой травы, сидел спокойно, вытянувшись, словно тоже затаился. Мир сузился до одной точки, до дыхания, до мушки, до тёплого дерева под ладонью. Щелчок предохранителя прозвучал громче, чем хотелось. Выдох. И выстрел разорвал тишину, отдавшись эхом между деревьями, от чего птицы сорвались с веток, а лес вздрогнул. — Молодца! — улыбаясь во все зубы, подняв голову, сказал Алексей. А вечером, сидя в тесном но уютном предбаннике, где стояли деревянные лавки вдоль стен, рядом старый стол с кольцами от кружек, в углу был таз с водой, рядом аккуратно сложенные веники, напаренные и раскрасневшиеся, парни слушали военные байки дяди Лёши, тихо попивая пиво. — И чё, он так и поливал цветы в бронике? — вылупившись, спросил Гена, держа кружку пива. — Ну так, — прикрыв глаза, кивнул мужик, вздымая волосатую грудь. — И тебе ничё за это не сделали? — прищурившись, недоверчиво спросил Ден. — Так я генерал, чё мне сделают-то?!— хохотнул Алексей и тут же опрокинул в себя пиво. — Ну, батя, — качнул головой Немец, — ну ты и изверг! — Дедовщину устраивал, а! — воскликнул Гена, посмотрев на Кису. — Ты прикинь, а? — А чё вы думаете, — хмыкнул на это мужик, — щас её нет, что ли?! Ещё как есть! — И вот ты хочешь меня туда отправить, ага? — покачивая головой, обиженно протянул Гена. — Ай-яй-яй. — Армия, сынок, из мальчиков делает мужчин, — нарочито заметил дядя Лёша, оставив стакан пива, тяжело поднялся из-за стола. — Так, ладно, долго тут не сидите, завтра на рыбалку ещё идти. — Аааа, опяяять?! — недовольно протянул Гена, откинувшись головой об стену. — Не опять, а снова! — заметил Алексей и, накинув куртку, закинул в рот сигарету, открыл дверь, запуская в предбанник холодный воздух, от чего тут же пошёл пар, и вышел на улицу. — А мне нравится рыбалка, — протянул Денис, потягиваясь, чтобы тут же лечь головой на бёдра Серёжи. — Куда лучше охоты: сидишь, тишинааа, красота. — Дома тоже, знаешь ли, — пробурчал Гена, отпивая пиво, — и тишина, и красота. Киса же напрягся, переводя взгляд с Дениса, который как ни в чём не бывало лежал и смотрел на него озорной синевой глаз, на Гену, который что-то недовольно бурчал. Странность происходящего вокруг слишком давила. Он и в бане-то боялся, что кто-то заметит, как Немец на него смотрит, но, слава богу, пронесло. И от страха ли, но Киса отдался на растерзание дяде Лёше, позволяя тому побить себя веником: уж лучше тяжёлая рука военного, чем Дениса. А тот смотрел, пожирая глазами, оставляя греть мечту, чтобы перестал. Сейчас же синева глаз смотрела, как учитель — пожуривший, но простивший ребёнка за проступок, но легче от этого не становилось. — Да, Гена, тебе и вправду в армию бы, — протянул Серёжа, нервно хохотнув, и отвёл взгляд от синих глаз. — А мне и без неё хорошо будет, — возразил упрямо парень. — Ага, чё, учиться пойдёшь? — хмыкнул на это Ден, повернув голову вбок, глядя на брата. — Вот не поверю, а! — Не, — отмахнулся тот, — я с Мишаней работать буду, понял?! — И посадят тебя с твоим Мишаней, — оскалился Ден, вскинув руку, нашаривая в поисках пачки сигарет, которую машинально тут же подал ему Серёжа. На что тот, сверкнув зубами, застыл с улыбкой на лице и, щёлкнув по носу, сказал: — Спасибо. — Ничё не посадят, — пробурчал Гена и вскинул взгляд на парней, подозрительно прищурившись. — Чё вы как эти… гомики? Серёжа тут же застыл, глядя перед собой, пропуская через себя слова друга… те, которых так боялся от него услышать. Уши загорелись, а в висках начала пульсировать кровь, нервно отбивая ритм. Как же мы зависим от мнения окружающих людей. И будет наглая ложь, если вам скажут когда-то, что всё равно, что думают другие. Всегда люди зависят от того, что о них подумают, будь то критика или похвала. Люди — это общество, а общество не может жить без своего мнения, и оно всегда у всех будет отличаться так или иначе. Вот только Серёжа-то не считал себя таким, и то, что делает Денис, его совсем не устраивает, кроме того, что тот, схватив зажигалку, тут же швырнул её в брата. — За базаром следи, да? — зло прошипел Ден, но так и не поднялся, оставаясь лежать на бёдрах Кисы, затягиваясь сигаретой. Три дня, проведённые на даче Вайцманов, пролетели быстро, и, загруженный уловом рыбы и убитым зайцем, а также банками солений и компотов, которыми нагрузила его тётя Оля, Серёжа вернулся домой, выгружая всё это матери. Три дня, что должны был пройти как отдых, что обычно и проходили как отдых, сейчас же прошли очень напряжённо, заставляя отсчитывать не часы, а минуты, чтобы побыстрее оказаться дома, лишь бы подальше от Дениса. Если же Киса мог вынести того день, то не трое суток — точно, особенно когда тот при каждом удобном и неудобном случае зажимал его, то тиская, то лез целоваться. В его росчерке жизни не было ничего из того, что можно было ценить. Серёжа ценил бесчисленное множество вещей, даже улыбался миру поверхностью разноцветного мыльного пузыря. А внутри всё кипело и корчилось от черноты, которую он боялся показать, боялся признать и выпустить на свободу. Но должен же был выпустить однажды. Понимал: если катарсис не случится, эта чернота рано или поздно пожрёт изнутри. Космическая дыра, в отношении которой он ничего не мог сделать и не хотел в неё никого запускать с лопатой — помочь выгрести страх, отчаяние, тонны скопившегося человеческого дерьма. По ночам, кусая кулак, выл от боли, позволяя себе умирать раз за разом, и плакать, и снова просыпаться и жить. Научился не видеть, не думать, не чувствовать. Создал совершеннейшую защиту от боли. Научился перематывать события вперёд настолько, что не оставалось и чего-то важного. А когда было больно — причинял боль себе, наказывая себя за собственное существование. Одна ошибка, совершённая по глупости и человеческим пороком — того, что он подался «на слабо» и курнул соли, — от чего совершил наистрашнейший поступок, за который он будет корить себя всю жизнь. А люди не видели этого. Проходя мимо, останавливаясь рядом с домом его души, не подозревая, что находится за дверью. Совершив одно, не удивляйся, что придёт другое: ответочка прилетает так сильно, что хоть прячься под стол — а не получится убежать, и останется лишь подставлять себя под пули и, как проклятый солдат, который не может умереть, терпеть боль, скрежеща зубами, смотря на серое небо, где не было и отблеска света… лишь маленький лучик, такой редкий и прозрачный, словно и нет его, словно сознание само придумало, чтобы не поехать крышей, и смотреть на это. Если бог есть, то он, наверное, не любит Серёжу, или, может, наоборот любит, так как дал этот лучик в лице Тони, его певчей птички, с которой он мог иногда перекинуться парой фраз, незначительных и не обязывающих к чему-то большему, да даже не дающих надежду, но таких, от которых лучик был постоянным, освещая лицо раненого, но живого солдата. — Ой, нет, я не люблю боевики, — хохотнула девушка, поправляя ворот ветровки, а свежесть майского ветра так была ей к лицу, — все эти стрелялки, кровь, бррр. — Да брось, — хмыкнул Киса, вышагивая рядом, пнув ногой маленький камушек, — не поверю, что ты не смотрела хоть один фильм с Джеки Чаном! — А вот и не смотрела, — задорно протянула она, улыбнувшись, от чего глаза её сузились, образуя маленькие складочки в уголках. — Так, может, это… — не поднимая головы, тихо сказал парень, сжимая кулаки в кармане джинсовки, и, всё же собрав волю в кулак, поднял голову, глядя на неё, — сходим в кино там, а? — Это типа свидание? — лукаво спросила Тона, посмотрев на парня. — Это типа кино, — хмыкнул тот, расслабляясь, продолжил шаг, идя в сторону выхода из двора ДК. — Ну, типа, тогда можно, — захохотала брюнетка, а Серёжа подхватил. Глупая, неловкая причина для смеха, который, по сути, не должен, наверное, иметь причины, так как ты подросток, который смущается и стесняется, а защитной реакцией становится нелепый смех, которым хочется прикрыть эту образовавшуюся неловкость. — Тогда давай в пятницу, а? — предложил Киса. — А то нас тут в школе запрягли: в честь девятого мая отправляют ветеранам картошку сажать. — Волонтёрство? — Ага, добровольно-принудительное! — Привет, — кивнул Витя, проходя мимо парочки, на что Киса так же кивнул, но ничего не сказал. А Мушкин задумчиво остановился, повернул голову, наблюдая за одноклассником, который явно ухаживал за девушкой, и, хмыкнув, качнул головой, направляясь в ДК. Варя, в отличие от своих одноклассников, очень обрадовалась, когда им сообщили, что на целых два дня их отправляют за город — сажать картошку для помощи ветеранам Великой Отечественной. И не потому, что она хочет помочь старикам, а потому, что очень и очень хотела провести время с причиной своих бессонных ночей и вздыханий. Вот только идей по сближению вообще не было, девичья глупость не знала границ, но разве первая любовь может быть глупостью? Конечно же нет. Поехали все параллели с восьмого по одиннадцатый класс, так что и шанса не было на то, что она окажется с ним в одном автобусе. Автобусы долго петляли по узким дорогам, пока за окнами не начали появляться старые поля, перелески и редкие, покосившиеся деревни. Под вечер их высадили у старой усадьбы, которая стояла в стороне от дороги, за прогнившими воротами с облезшей зелёной краской. Дом был высокий, но будто уставший: тёмное дерево потемнело от времени, местами рассохлось, на крыше торчали ржавые листы железа, а под ними, как слёзы, стекали следы старых протечек. Окна смотрели на школьников мутными стёклами в рамах, где краска давно облупилась и вздыбилась. Когда-то здесь явно была жизнь — аккуратная, богатая, с садами и дорожками, но теперь всё заросло жухлой травой, сухими кустами и старыми яблонями с кривыми ветками. Так что Варя не то что Витю увидела лишь мельком, а даже Серёжу не смогла найти, который, скинув рюкзак на старую кровать, устало опустился, потирая лицо. — Ну и дыра, — зайдя в комнату, заметил Витя, оглядывая апартаменты. А посмотреть было на что… Комната оказалась узкой и низкой, с перекошенным полом, который скрипел при каждом шаге. На троих здесь стояли три железные кровати с продавленными сетками, поверх которых лежали тонкие, серые матрасы. У стены был старый шкаф с перекошенной дверцей. Маленькое окно, с мутным стеклом, за которым темнел заросший двор. На подоконнике лежала пыль и паутины, а на потолке темнели пятна. В углу стояла тумбочка с облупившейся краской, на которой кто-то когда-то вырезал ножом кривые буквы. — И не говори, — вздохнул Киса, хоть какая-то радость, но заселили его с Мушкиным и каким-то пацанёнком из девятого. Добрались до усадьбы только вечером, так что на полевые работы отправят с утра, а пока что все располагались, разбегаясь по комнатам. После дороги хотелось только одного — отправиться в душ, так что, схватив вещи, Киса вышел из комнаты в поисках, где можно было бы помыться. В другой части дома, где коридоры были темнее и холоднее, Варя сидела в комнате с Машей. Свет они выключили, поставив на стол старое, потемневшее зеркало, а напротив — ещё одно маленькое, с треснутым углом. Между ними горела тонкая свеча, отбрасывая дрожащие тени на стены. — И что, надо говорить? — тихо спросила Варя. — Суженый ряженый, приди ко мне наряженный, — шептала девчушка, кутаясь в тёплый платок. — И смотри вот в образовавшийся тоннель. — Ага, — кивнула Варя и повернулась к зеркалу, вглядываясь через тоннель зеркал, тихо прошептала: — Суженый ряженый, приди ко мне наряженный… суженый ряженый, приди ко мне наряженный… — Вы чего в темноте сидите? — спросил Гена, открывая дверь и попадая в поле зрения зеркал, от чего Варя громко заверещала. — Дурак, блин! — хлопнув по столу, крикнула девушка на парня. — Чё орёшь, больная, блин?! — перепуганно воскликнул Гена, держась за сердце. — Ну прико-о-ол, — протянула Маша, глядя то на парня, то на подругу. — Ты чё приперся? — возмущённо спросила девушка, уперев руки в бока. — Ай, бля, — махнул тот рукой. — Серого не видела? — Не видела! — Ну и всё, — буркнул Гена и уже собрался выйти, но заинтересованно посмотрел ещё раз на стол. — А чё вы делали-то?! Девушки переглянулись и снова посмотрели на парня. Гена сидел в центре стола, глядя в тоннель из зеркал, но видел только своё отражение. А за окном свистел ветер, чуть задувая в комнату. — И чё говорить-то? — тихо спросил он у Вари, которая сидела рядом, облокотившись на стол. — Чё-чё, — буркнула она, подперев подбородок ладонью. — Суженая ряженая, приди ко мне наряженная. — И чё потом? — Ну вглядывайся, кого увидишь — та и суженая твоя, — пробурчала девушка. — А-а-а, — кивнул он и снова посмотрел в зеркало. — Суженая ряженая, приди ко мне наряженная… суженая ряженая, приди ко мне наряженная… — повторял он как мантру, но, быстро устав, откинулся на спинку стула. — Бред какой-то… Но дверь тихо скрипнула, запуская в комнату свет лампы из коридора, и на пороге появилась фигура в золотой оправе очков, со строгим лицом… Романы Константиновны, которая держала ручку двери. — Вайцман, ты чё тут делаешь? — АААААА!!! — заорал Гена, откидывая зеркала, от чего свечка покачнулась и упала бы, если бы Варя её не перехватила.