Малавита

Подобно шёлку, что касался нежно кожи, проводя и скользя вниз, опадая с тела и вновь упрямо поднимаясь, укутывая и согревая, не давая и возможности, чтобы не коснулось, были прикосновения кончиками пальца по лицу, и, как играя на флейте, любовный музыкант, ласкает шею, опускаясь к ключицам и обратно. Ревнивый пианист проходился по клавишам, сливая воедино, превращая отдельные ноты в музыку, что лилась и соединяла его с пианино. Любящая мать укладывает своё дитя, защищая от буки под кроватью, нежно поглаживая волосы своего чада. Окутывающая нежность, подобная тому, чего нельзя коснуться и описать, как и нельзя увидеть, а лишь почувствовать. Как ветер или воздух — мы его не видим, не можем прикоснуться, попробовать на вкус или осязать, но мы это чувствуем. Как он ласкает волосы, как гладит кожу, вызывая порой мурашки; мы видим, как от ветра колосится трава, слышим, как шумят листья на деревьях, как он бесстыдно поднимает платье у девицы, обнажая бельё. Сам он невидим, но мы все же чувствуем, порой и не обращая внимания… Чувствовать, как по лицу любовно проходятся кончиками пальцев, очерчивая незамысловатые пируэты, рисуя на коже невидимые узоры. Чувствовать чужой взгляд — не видеть, а именно чувствовать. Серёжа мог не открывать глаза, но он знал, что Денис смотрит на него, смотрит и молчит, всё так же проводя пальцами по лицу, чтобы, открыв наконец глаза, Киса увидел невероятно и нереально красивое лицо, глубокие синие глаза, тёплое море, в котором отражая солнечные лучи, поблёскивала вода и переливалась белыми волнами. А на веки чуть спала чёлка тёмных волос, в которых играли, пробиваясь через окно, первые лучи утреннего весеннего солнца… — Доброе утро, — тихий шелест горячего шёпота, прямо в рот, касаясь сухих губ Серёжи, которые ответили на поцелуй, впервые, наверное, ТАК. Не в порыве утопающей страсти, не когда принуждают или сознательно сам себя заставляешь — нет. Впервые нежно касаясь и отвечая, принцесса больше не пытается загрызть змею, понимая, что никакая она, нахуй, не принцесса, а просто лягушка, которая, может быть, поняла, что не придёт принц и не спасёт её, а змея — это не самый плохой персонаж, а проводник к морю из болота? — Вставать надо… — так же тихо сказал Денис, оторвавшись от губ, и приподнял голову, смотря на кровать девятиклассника, который тихо похрапывал. Интересно, Ден сам-то хоть спал? Ну, по крайней мере, он не выглядел уставшим, и впервые, наверное, Серёжа видит его таким… умиротворённым? Весеннее майское солнце беспощадно шпарило, нагревая тело, и то ли от физической нагрузки, то ли причина была в жаре, но пот стекал по лицу, смешиваясь с ещё не прогретой землёй, на картофельном поле, которое раскинулось за усадьбой тяжёлым бурым ковром, вспаханным, комковатым, с резким запахом сырой почвы. Земля липла к ладоням, к кроссовкам, к коленям, прилипала под ногти, будто не хотела отпускать. Ряды тянулись до самого горизонта, ровные, бесконечные, как дорожки в лабиринте. Школьники, согнувшись пополам, молча или вполголоса переговариваясь, бросали клубни в лунки, прикрывая их влажной землёй. Над полем висела тёплая дымка, жужжали мухи, а где-то вдали кричали птицы, и солнце давило сверху, как крышка гроба, не давая спрятаться.  — Во, — выпрямившись, сказал Гена, держа маленькую картошку с двумя соединёнными половинками, и повернулся к Варе, которая кидала картошку в лунки. — Держи! — Что это? — пробормотала девушка, взяв ее в руки, осматривая.— На жопу похожа… — Тц, сама ты жопа, — махнул парень рукой. — Это сердечко! — Ну не знаю… — склонила она голову к плечу и покрутила картошку, пытаясь разглядеть под другим углом. — И что мне с ней делать? — Эх ты, — уперев руки в бока, протянул Гена, — всему тебя учить надо! — Пробираясь по земле, чуть проваливаясь, он подошёл к девушке и, приобняв за плечи, повернул в сторону Вити, который стоял с Деном, работая лопатами. — Иди и подари Вите! — Да ну-у-у, — встрепенулась Варя, смешно поморщившись, — фигня какая-то! — Сама ты фигня! — воскликнул парень и повёл её, всё так же держа за плечи, к пацанам. — Подаришь, а там и разговор у вас завяжется. — Ну не знаю… — сопротивляясь, отнекивалась Варя. — Ты уверен? — Конечно! — фыркнул тот, всё так же её ведя. — Нет, я всё же думаю… — отвернулась девушка, но не заметила, как они уже подошли к Вите, который так и не подняв голову, закапывал лунки, а Гена, разбив последние попытки сопротивления девушки, подтолкнул её к нему, отчего та споткнулась о комок земли и упала прямо на спину Мушкина, который, ловко повернувшись, перехватил её под руки. — Привет, — испуганно прошептала Варя, смотря на парня. — Привет… — кивнул он, всё так же ее держа. — Ты в порядке? — Да! — придя в себя, она отскочила от него и растерянно начала озираться по сторонам, пока не опустила взгляд на картошку в руке и тут же протянула её парню. — Это тебе! — Эээ… — недоумённо выдавил тот, опустив взгляд на руки, разглядывая ее. — Спасибо? — Картошку сажаете, да? — неловко посмеиваясь, спросила девушка. — Ну как и все, — фыркнул на это Ден, копая лунку, а Витя, повернув голову, прищурился, смотря куда-то и, кажется, не слышал Варю. — Я ща, — тихо сказал Мушкин, впихнув картошку Дену в руки и ушёл в сторону Ильи с Кириллом, оставив девушку разочарованно смотреть ему вслед. Знала ведь, что плохая идея. — Это че за жопа? — недоумённо спросил Денис, смотря на картошку в руке. — Сам ты жопа! — буркнула Варя, подходя к парню, намереваясь забрать картошку. — А это сердечко! — протянула руку, чтобы забрать, но Ден поднял руку наверх, улыбаясь. — Отдай! — Ну не-е-ет, — протянул он, качнув головой, — это мне Витя отдал, значит, подарил, а подарки не забирают, понятно?! — Да ну тебя, — махнула она рукой, раздражённо уходя к Гене, который ушёл дальше копать лунки, но, увидев девушку, поднял голову, улыбаясь во весь рот. — Ну что? — нетерпеливо спросил он. — Сказала же, что фигня! — раздражённо бросила Варя, доставая из ведра картошку и закидывая её в лунку. Может, он ведёт себя глупо, возомнив себя каким-то секретным агентом или ещё кем, но вся эта ситуация Вите не даёт покоя, и, зная себя, что пока не настанет справедливость, он не успокоится. Может, это больная одержимость или же паранойя, но со вчерашнего дня подслушанный разговор не давал покоя. — Здарова, пацаны, — кивнул Витя, подходя к парням, которые недовольные копали лунки. — Виделись, — хмыкнул Кирилл, стирая пот со лба, марая тем самым себя. — Да-да, — кивнул Мушкин, опустив голову, смотря себе под ноги. — Я это, чего спросить-то хотел, — поднял голову, чуть прищурившись от солнца, — а что это за хрень была, ну на хате тогда у меня, что курили-то? Парни переглянулись и тут же заулыбались, подходя к Вите, держа лопаты в руках. — Да это, — дёрнув плечом, сказал Илья, — соль, тема вообще мощная, ага. — Кислота, что ли? — прищурившись, спросил Витя. — Та не, — махнул Кирилл рукой и, наклонившись, тихо добавил, — это куда круче, понял, а? — А ты с какой целью интересуешься? — недоверчиво спросил Илья. — Та просто… — А, что, тоже попробовать хочешь? — заговорщицки начал Кирилл, сверкнув озорными глазами. — Что, расслабиться решил? У нас, если что, травка есть, а? — Да не, пацаны, — хохотнул Витя, — в другой раз… Полевые работы закончились так же быстро, как и начались, чему все были неимоверно рады, и, загрузившись в автобусы, поехали домой. Гул и шум стоял такой, что если кто-то вдруг решит встать на голову, никто не удивится. Не стоит останавливать подростков, когда они шумят и кричат. Они не могут удержать себя на месте, лучше дать  им, как слепым щенкам, сойти с ума. Когда они станут взрослыми, они исправятся и осознают сами, научатся ценить, понимать. А сейчас не стоит мешать им веселиться. Не отбирайте у них придуманную ими свободу… У кого-то эта свобода есть, и, бля, цените её, потому что не у всех есть возможность ей обладать. Серёжа ценил свою свободу — грязную, кривую и, может, неправильную, но ценил её, разгоняясь по своему асфальту, падая и набивая шишки, сдирая коленки в кровь, но вставал и шел, даже сейчас, когда асфальт потрескался, как если бы вулкан извергся, руша всё на своём пути. Из любой непонятной ситуации есть выход, выход есть всегда, даже когда кажется, что его нет. Киса не остановился посреди дороги, когда она оборвалась, а просто нашёл тропинку, через которую себя повёл, чтобы не свихнуться окончательно. Всё же он мужчина, и ныть — это не по-мужски, ведь по-мужски — копать себе дорогу к жизни руками, вылить самому свою свободу асфальта. Начинало уже клонить в сон, когда рядом кто-то плюхнулся на сиденье, от чего пришлось открыть глаза и посмотреть на Дениса, который, улыбаясь, смотрел на него… Попутчик, путеводитель или смерть с косой? Кто такой Денис и как воспринимать его в своём пути? Два плохих человека, которые нихуя друг другу хорошего и не сделают, наверное, но зачем искать смысл, когда его нет? Окунуться лягушке в море и барахтаться там в надежде стать рыбёшкой. Какая, нахуй, лягушка-принцесса — всю жизнь сидела в своём озере, пока оно не стало болотом. Так что скажи спасибо и не выёбывайся, плескайся в море. Ага, спасибо, не подавитесь. — На, — пошарив в кармане и достав картошку с двумя половинками, протянул Ден Кисе. — Это че за жопа? — недоумённо спросил тот, разглядывая чудо природы, которая, видимо, решила постебаться. — Сам ты жопа, — кивнул Ден и погладил картошку, — а это сердечко! — Ну не знаю, — протянул Серый, крутя её в руке, — больше на жопу похоже… — Ай, отдай сюда, — выдернув её из рук, отмахнулся Ден, — не нравится, значит, себе оставлю. — А не-е, давай сюда, — протянул Серёжа, отбирая обратно картошку, — я её пожарю! — И будет блюдо через жопу! — буркнул Денис, смотря на парня, который замер и вдруг… засмеялся. На самом деле не так и смешно это было, но почему-то Кису прорвало. Может, просто какой-то механизм в голове щёлкнул и переключил его. Он и сам забыл, когда в последний раз смеялся, и как будто весь тот смех и веселье, которое он в себе держал, прорвалось наружу. Особое чувство непонятной радости, которое окутывает с головы до ног, касаясь каждого миллиметра тела, заставляя волосы дрожать. — Это точно! — выдохнул Серёжа и открыл глаза, смотря на Дена, который, бля буду… осёкся, покраснел и сейчас вот-вот растечётся лужей… День, который Серёжа очень ждал, сейчас же и вовсе не хотел, чтобы он настал… Может, это некрасиво, и поступает он как настоящий ублюдок, но он, как жадный бомж, не подпускает к своей помойке, не хочет, чтобы кто-то туда вошёл, особенно Тоня… Думать об этом, анализировать и мучить себя вопросами «а если бы», «а как бы» — не было ни желания, ни сил. Расставлять «ху из ху» — и так понятно, кто «ху», бессмысленно. Сидеть дома, ходя из угла в угол, ощущая давление стен, которые сдвигались и вот-вот его раздавят, уже реально сводило с ума. Посмотрев на картошку, что лежала на столе в комнате, он прикусил губу и пошёл в коридор, где, открыв шкаф, достал коньки. Сейчас нужно запереть то сознание, запереть мысли, стараться не думать… Когда-нибудь это пройдёт, перестанет быть так больно, когда-нибудь он её забудет, когда-нибудь… Через время Серёжа, тихонечко отпустив сознание, по ниточке размотав свою память, набрав полную грудь воздуха и постепенно, дозировано, сможет пережить это, может, пожалеет о своём решении и будет жалеть всю жизнь… Но лягушка отпустила свою певчую птичку — птичке не место в болоте, в его грязи, от которой, как бы он ни плескался в синем море, не отмоется… но хотя бы будет чувствовать, наверное, себя лучше в этом море. Сдался партизан фашистам, давно уже сдался… Толкнув тяжёлую дверь, Серёжа вошёл в закрытый хоккейный корт, где об стены ударялись звуки шайб и крики. Дёрнув воротником джинсовки и поправив лямку сумки на плече, он спустился вниз по трибунам, останавливаясь и смотря на огромный лед, который свете ламп переливался, шевелился бликами, как вода под тонкой коркой зимы, как если бы это было замёрзшее озеро в сердце бетонной коробки. Бело-голубая пустыня, исчерченная следами. Несколько парней без формы, сутулив плечи, коньками разрезали лёд, визжали, шуршали, оставляя за собой тонкие борозды, а шайба со звоном ударялась о борт, отскакивала, от чего гулкий звук летел по арене. Большой гурьбой парни покатились к бортикам, выходя на пол, но из них всё же удалось зацепить взглядом высокую широкоплечую фигуру в чёрной кофте на замке и в таких же чёрных трениках с лампасами, а под белой шапкой виднелась тёмная чёлка. Один из парней что-то сказал Дену и кивнул в сторону Кисы, который так и сидел на скамейке, но когда синева глаз устремилась в него, он поднялся, подходя к Денису, который, распрощавшись с ребятами, пошёл навстречу. — Привет, — улыбнулся Немец, смотря на парня и явно не ожидая его тут увидеть. Серёжа и сам не ожидал того, что придёт сюда, но почему-то пришёл… — Привет, — кивнул Киса, дёрнув плечом, чувствуя себя по-дурацки неловко. — Ты чего здесь? Серёжа и сам не знал, чего он здесь, чёрт дёрнул сюда прийти. Ага, бля, вилами под жопу гонял, а он бедный и несчастный вынужден был прийти, крича: «Чур меня, чур меня!» — Я это… — неловкость уверенно выражалась в каждом его движении и слове, но всё же, взяв яйца в кулак, он посмотрел в синеву глаз и, поджав губы, уверенно сказал: — Чё, ебать, давай покатаемся, а? Денис реально ахуел от предложения, вытянув лицо и подняв брови. Ну а хули ломаться стоять, не девочки же они на ромашковом поле, собирают венки, бегая, щебеча, глупо смеясь. Они пацаны, хоть и ругаются как сапожники, даже с учётом такого невинного предложения. — Давай, — придя в себя, кивнул Ден и улыбнулся, — только ты так замёрзнешь. Что там про девочек? Серёжа сам себя, бля, сейчас девочкой почувствовал, когда Ден, не раздумывая, снял с себя кофту, под которой было термобельё, и протянул Кисе. Ну всё, пойдёт собирать ромашки, глупо смеясь и щебеча, а завтра, наверное, дневник начнёт вести, записывая свои мысли. — А ты? — глупо хлопая глазами, спросил Серёжа, держа кофту в руке. — А мне тепло, — хмыкнул тот, направляясь ко льду. — Переобувайся и спускайся. Катание на коньках — это как езда на велосипеде: один раз — и запоминается, да, сначала тяжело с непривычки, но всё же получается. Конечно, не так, как у Дениса: тот словно Иисус по воде, вилял, спиной назад, ровно стоя. Ноги у Сережи сначала дрожали и разъезжались, но главное поймать темп, главное, уловить вот эту ниточку, ниточку… которая вела к Денису, и словно как крыска, Киса катился за ним, как если бы тот был крысоловом, который своей музыкой увёл из деревни тварей. Только Денис не крысолов, а такая же тварь, как и Серёжа, две твари, две крыски. Крысы не спорят о том, кто из них хомяк, они знают, что они крысы. И, сплетаясь хвостами, образуют крысиного короля. Вот и им тоже стоит сплестись и стать крысиным королём, а Серёжа, щедрый бомж, делится своей добычей или, правильнее сказать, грязью с Денисом, который, как сердобольный, бля, самаритянин, повёл его отмываться. Буржуи тоже не все хорошие, даже более чем, многие из них намного хуже, но… синее море, которое окутывает, манит волнами к себе. Если же Серёжу тянуло к Тоне красной ниточкой, то… к Денису тянет канатом, крепким таким канатом между ними, который сплетает их воедино. Отрицай не отрицай, но нихуя с этим не сделаешь: пиздуй-ка ты, красавица, в печку, там тепло, — вещала Баба Яга. И с Денисом тепло, и холодно, и хорошо, и плохо. С ним как на американских горках, на которых Серёжа ни разу не бывал, но почему-то уверен, что это именно так. И дух захватывает, и страшно, и хочется ещё и ещё… — Держи спину, — нежный голос, который априори Серёжа не мог до этого представить, что Денис так может говорить, окутывает и согревает, а горячие ладони держат его ладони, ведя за собой, тянув канатом. Нехуй тебе, лягушка, мечтать о птичке, ведь тебя уже окутала змея, унося на дно синего моря. Денис — невероятный тип, сумасшедший и больной на всю бошку. Про таких ещё говорят, что из-за них у девочек в школе месячные пропадают, а у соседа колёса. Но, сука, как же тянет. Чем дольше смотришь в эти глаза, тем сильнее затягивает, и вот они уже совсем близко, как если бы можно было коснуться моря, протянув руку, ощутить тёплые волны, а лица коснулась ладонь, и шелест холодных губ ощутимых на вкус, вкус свежести и чего-то ещё… змеиный язык забрался в рот, очерчивая нёбо и зубы, проходясь по нижней губе, а в волосы зарылись пальцы. Нет, не Еву искусил змей: в их сказке змей искусил Адама, который вкусил запретный плод, бросил Еву, уйдя со змеёй. Настоящий змей-искуситель всеми своими чарами окутал тело, заставив вырваться стоном в губы, а в штанах сделаться тесно. — Какой нахуй кататься, — хмыкнул в губы Денис, приоткрыв веки, горячо смотря, — пойдём-ка, а… Потянув за собой, Денис повёл к выходу, а потом и к раздевалке, где когда-то Серёжа уже был. И стоило лишь двери захлопнуться, как он тут же был прижат к стене горячим телом, а шею обожгло поцелуями и укусами, рисуя свою поэму на ней, вычерчивая мысли, переписывая всю историю мира. Денис, как индийское божество со множеством рук, был везде — не было мест, которых он бы не касался, от чего оставалось растечься, бля, лужей по полу. — Бля, погоди, — выдохнул Серёжа, прикрыв глаза, — коньки… — Хуй на них, — горячий, нетерпеливый, утробный рык, как если бы рычал зверь, растерзывая мясо. — Та нихуя, мне неудобно, — Киса попытался отстранить от своей шеи Дена, который любовно садировал его, переходя к уху, но всё же отпустил, тяжело дыша, положив голову на плечо. — Бля, чё ж ты делаешь со мной… — тихий вздох, и всё же отстранился, садясь на скамейку. Серёжа не понял вопрос и его смысл, но, наверное, и не было необходимости в ответе. Как-то всё по-дурацкому вышло, а у них только так и выходит. Минутой ранее — страсть, которая была осязаема на ощупь, плотная такая, что хоть ножом режь. А сейчас сидят молча, расшнуровывая коньки. Бля, осталось Дену только чай предложить и, оттопырив мизинчик, рассуждать: «Какая, месье, прекрасная погода-с, не согласны?». Но стоило откинуть коньки и поднять голову, Серёжу тут же подхватили под мышки, припечатав спиной к железным шкафчикам, а в рот жадно вцепились мягкие губы, вырисовывая нереальные пируэты языком во рту. С таким умением владеть языком Денис может скороговорки рассказывать, но вместо этого трахает рот Кисе, который уже готов был протаранить хуем тому бедро, если Денис ничего сейчас не сделает, о чём Серёжа ему тут же поведал. — Ха, какой нетерпеливый, — тихий и, сука, такой похабный смешок, обдал горячим дыханием ухо, что Серёжа был реально готов сейчас выполнить своё обещание. Но вместо этого Денис одним движением повернул того лицом к шкафчикам и спустил штаны, чем-то пошуршав, коснулся влажным пальцем ануса, входя вовнутрь. Сколько бы они этим ни занимались и в каких бы позах и где — поначалу всегда было неприятно, но зато потом Серёжа был готов молиться, как на исповеди. Но странно, конечно, было бы, если бы он молился во время траха, что бы он говорил? Ой, батюшки, как мне справно-то, как ладно! Батюшки мои! Интересный факт: Немец всегда находил и место, и время на это дело, причём иногда его фантазия так изгибалась, что становилось страшно, куда она потом свернёт. Постельная изобретательность нашего активиста не знала границ. Когда вошёл уже спокойно четвёртый палец, Ден наконец вынул их, но чтобы тут же подставить к входу, или выходу, Сережа уже и сам не знает, для чего это место, влажную головку и протолкнуться через стенки, заставляя Кису прикусить губу и сдержать слёзы от боли. Но тело словно помнило, что после этой боли становится пиздецки хорошо. Ведь по рефлексам, когда человеку больно, он может и ударить, и начать вырываться, пытаясь уйти от боли… Но секс — это как тот же велосипед и коньки: со временем привыкается, как и сейчас, когда, войдя полностью, Ден замер, давая привыкнуть. Но потом тут же отвёл бёдра, входя опять, и, чуть поменяв амплитуду, задел внутри то, от чего каждый раз сносило крышу. Как и сейчас: Серёжа откинул голову на плечо парня, а из губ срывался стон… Горячая ладонь обхватила член, надрачивая в такт толчкам. Горячие и мягкие губы впились в открытый рот, а смешавшаяся слюна стекала по подбородку. Пение двух тел, или же танец, за который можно умереть, утопая в воде, захлёбываясь друг другом, становясь одним целым, одним неделимым, огромным комком разврата и похоти, делясь друг с другом своей грязью души, не мараясь, потому что и до этого не было чистых мест… Сам сделал свой выбор, и не потому, что хотел или не хотел, и даже не из-за того, что нет выбора — выбор есть всегда, просто сделал тот, который, наверное, лучше из всех других… И, видимо, путь к его выбору ещё не закончен. Есть вещи, которые мы делаем не потому, что хотим, а потому, что так надо… Бывает, мы обижаем людей, сами этого не хотя, но многие это делают в выгоду себе. Каждый человек желает так, чтобы было хорошо ему, чтобы внутреннее спокойствие оставалось спокойным, нам не нравится, когда кто-то тормошит его, бередя все твои раны и шрамы. Потому что мы люди, у нас есть чувства, есть эмоции, есть желания и прихоти… Также есть обида и потребность узнать, почему так поступили именно с тобой. Добиться ответа от человека — и нет, это не унизительно, это просто для своего же внутреннего спокойствия… Наверное, поэтому Киса не удивился, когда увидел Тоню у ворот своей школы на следующий день. Девушка явно ждала его, хмуро кутаясь в кофту, а Серёжа… он не знал, что ей сказать, почему вчера не пришёл… Нет, конечно, он сам знал, почему он не пришёл, но не мог же ей сказать, что трахался со своим одноклассником весь вечер, а потом и всю ночь у того в квартире. Генке-то пришлось спиздеть, что он упал, и из-за этого у него такая странная походка сегодня… Но вот что сказать ей? Подойдя к девушке, он просто молча встал, смотря в серые, разочарованные и обиженные глаза… — Ну, — поджав губы, требовательно сказала она, — ничего не хочешь мне сказать? — Нет, — пытаясь скрыть стыд, сухо ответил он, хотя внутри целый вулкан бушевал, норовясь затопить его. Он бы и сам себя сейчас утопил. — Уверен? — сложив руки на груди, допытывающе спросила Тоня. — Уверен… — Я тебя вчера прождала три часа! — сорвалась брюнетка, подходя к нему и показывая три пальца, тыча ими ему в лицо. — Три! — Мне жаль… — вздохнул Серёжа, опустив голову, и тут же её поднял, отвернувшись в другую сторону. — У меня были дела… — Ах… — вздохнула она, от чего Киса повернулся, смотря на девушку, которая, округлив глаза, смотрела на его шею… где, видимо, опустился ворот водолазки, под которой были лиловые засосы, оставленные Денисом. — Дела? — поджав нижнюю губу, которая дрожала, спросила Тоня и сделала шаг к нему. — Ну-ну, я вижу, какие дела. Резкая пощёчина — не самое худшее, что могло быть, это даже было ожидаемо. Киса на месте Тони бы себя вообще утопил — это она ещё мягко. И поделом ему, за свои поступки нужно отвечать. — Не смей больше ко мне подходить! Не хочу тебя видеть! — серые глаза заполнились слезами, и, качнув тёмной шевелюрой, она ушла, оставив Серёжу смотреть ей вслед. Стоя на перепутье, он сделал окончательный выбор и отпустил певчую птичку, хоть и сделав больно… Может, он будет жалеть о своём поступке, но лучше этот поступок, чем то, что могло произойти потом… Птички должны летать, а если у птички будут крылья, испачканные тягучей грязью, она не сможет ими взмахнуть… — Всё хорошо? — шёпот змея-искусителя, который завлекал в себя, свернувшись кольцом, зажав лягушку, обещая, что всё сделал правильно, так и должно быть, так будет лучше для всех… — Да, — дёрнув уголками губ, ответил Серёжа, поворачиваясь к Денису и снова начиная тонуть в синеве глаз, отдаляясь от болота…