Малавита

Как можно себя так загнать, так в себе разочароваться, что, поверив в свою вину, самому себя наказывать? Каждый раз, столько месяцев, каждый день он себя корил за это, был своим палачом, который безжалостно замахивался топором, отрезая себе голову, как если бы отрезал нить к тому лучу света в себе, настолько себя очернив, что и сам поверил… Позволил очернить себя другому человеку, веря его словам, веря, что Серёжа и есть дерьмо. Всё оказалось иллюзией и обманом, а в голове словно что-то сломалось, он буквально почувствовал треск после слов Вити: — Это был не ты… Голова шла кругом, а возвышенный Вавилон того, что он построил, Вавилон своей грязной души, того, что он сам себе внушил, того, во что верил… рухнул, нет, не сразу, сначала тонкой паутиной побежали трещины по его башням, по высоким стенам, которые он возводил несколько месяцев, камень за камнем, оправдание за оправданием. Сначала это был тихий скрип, как если бы город вздохнул в последний раз, а потом, Бах и глухой, рваный гул, а под землёй проснулась чёрная бездна. Башни качнулись, перекосились, и посыпалась пыль, камни срывались вниз, разбиваясь о мостовые, ломая друг друга, превращаясь в щебень и грязь. Всё, что он строил из стыда, вины и ненависти к себе, падало, рушилось, превращалось в ничто. И в  грохоте, в пыльном хаосе, где не было ни верха, ни низа, почувствовал, как с него срывают цепи, как из-под обломков вырывается первый глоток воздуха.Освобождая чистое поле, где сверкала продавленная трава, осквернённая, продавленная трава — не осталось ничего… Денис всё это разрушил, растоптал его, того, кто ни в чём не виноват… Треск в сознании отдавался в уши, вырывая истеричный смех, от которого хотелось задохнуться, а горячие слёзы хлынули наружу. Столько раз Серёжа не позволял себе сойти с ума, держался, уверяя себя в том, что всё, что с ним происходило, — это по его вине. Это его карма, это ответ за свои поступки… и всё напрасно. Больше не было сил, больше не было, сука, ничего, что стоило бы держать… — Эй, Серый… — голос Мушкина доносился как через вату, и удары по лицу не приносили облегчения. Лишь безмолвно осев на пол, Серёжа закрыл голову руками, пытаясь спрятаться в коробку, ото всех. Боже, какие же люди гнилые твари, какой же Денис — мудак… — За что… — свой голос был словно чужим, а значения слов были и самому непонятны, Серёжа и не уверен, что говорил это или не говорил… Блять, каждый раз Денис, насилуя его, наказывал за тот проступок, которого он и не совершал… Получается, всё это было просто насилием, а не наказанием. Просто опустил, блять, его, растоптал, уничтожил… Как жить, зная, что всё, что с тобой произошло, — это не из-за тебя? Ты стал просто жертвой обстоятельств, не хотя быть жертвой. Серёжа не любил заглядывать в глаза своим чудовищам, может быть, бука и живёт под кроватью, но проверять это на практике абсолютно не хотелось. Но, заглянув под эту кровать, он нихрена не буку нашёл. Не было там чудовища, которым он себя считал. НЕ БЫЛО!!!!! Он не брошенный щенок, не нуждается ни в жалости, ни в подачках. Это для самого себя мог в жалости к себе побарахтаться, а от чужих ничего было не надо, но всё же он надеялся на то плечо, которое всегда было в трудную минуту рядом… А в итоге этим же плечом получил таких пиздюляторов, что на всю жизнь запомнит… Никогда не видел в глазах Дениса к себе жалости и втайне кичился этим, гордился тем, что Денис… считал его равным? Ага, как же, блять, считал он. Ебал он, вот и всё… — Что?… — тихий, шокированный голос Вити пробрался в сознание, а перед глазами — шокированное лицо одноклассника… Видимо, половину Серёжа сказал вслух, вываливая несвязной лавиной слов и истерики… Конечно, Мушкин не ожидал такого от своего друга, сам не верил в это. Выстроил у себя в голове образ Дениса, которого не было. Обманулся так же, как и Серёжа… Только вот Серёжу сломали, растоптали и выбросили, как ненужную вещь, которая пылилась в кладовке и до которой не доходили руки отнести на помойку… Калейдоскоп сознания крутился яркими картинками перед глазами, сменяясь каждый раз друг за другом, посменно выходя — то красные, то зелёные… Потолок стал полом, а пол — потолком. Всё неестественно вытянулось, сменяя за собой сюжеты, и непонятно, сколько времени прошло, непонятно, куда он шёл и зачем… Но вышел на улицу, в лицо ударил тёплый ветер, который нежно ласкал. Гул голосов учеников, что собрались на субботнике, убирая двор… Серёжа даже не знал, кого больше ненавидел: Илью, который стоял, смеясь, размахивая граблями, которого Серёжа намеревался нахуй сейчас убить, втоптать в асфальт, размазать эту морду… Поскуда, которому не место на земле, а лишь под землёй, который должен гнить, а останки его сожрут черви… Или же Дениса, который стоял у ворот школы, держась за челюсть, в которую ему въебал Витя, что-то яро объясняя, жестикулируя руками… Бывали ли у вас в жизни ситуации, когда всё происходило словно в замедленной съёмке? Словно ветер остановился, птицы замерли в небе, голоса стихли, да и ты сам тоже замер… Только на самом деле ничего не останавливалось — это просто в сознании Серёжи всё замерло, и медленный поворот головы, встреча с синевой глаз, в которых и не разглядеть, что там, потому что далеко… Море скользнуло мимо, унося взгляд куда-то в сторону, всё произошло слишком быстро и слишком медленно, чтобы осознать, и собственное дыхание стало как что-то тяжёлое… Лишь на секунду прикрыв глаза, чтобы просто моргнуть, задержаться в темноте, закрыться от себя, от всего, что было связано когда-то, отрезая канат, который соединял двоих людей, и мощным сильным толчком откинуло наверх из синего моря, к самому небу, унося куда-то вдаль, лишь бы подальше отсюда. Не хотелось больше моря, не хотелось больше ничего. Горячая ненависть и отвращение к одному человеку. Кого Серёжа больше ненавидит: Илью, который, медленно повернувшись, тут же шарахается назад, прикрываясь рукой, или Дениса, который, схватив свою клюшку, быстрым шагом оказался рядом, замахиваясь ей на парня? Скрюченное тело Ильи на асфальте и бешеные удары клюшкой от Дена, у которого упала чёлка на глаза, и, не видя его лица, Серёжа знает, что там сейчас безумие… Сережа, конечно, понимал, что Ден отбитый, но ебать… настолько?! Хотя чё уже удивляться-то, да?! А клюшка была уже в крови. И откуда она? После тренировки шёл? Кажется, да. Ден говорил, что придёт после тренировки на субботник… Вот бы и Илья тоже встал, и они друг друга нахуй до смерти захуярили, суки пидорасы. Как же Серёжа их ненавидел… хотя, наверное, Дена — больше всего. Как этот парень в последний учебный год сломал ему жизнь-то, а… Он бы и сам сейчас Дена этой клюшкой бы… Но ничего, ещё ответит ему. «Земля квадратная, сучёныш. Свидимся ещё». Словно остановив замедленную перемотку, всё стало нормальным, точнее — в понимании нормальности осознания, всё стало происходить в обычной скорости. Вокруг заголосили люди… или они и до этого голосили? А всё как в тумане: только расквашенное туловище Ильи на асфальте, только кровь, что впитывалась в асфальт, и клюшка в руках Дена, которого уже физрук оттаскивает назад. Кажется, кто-то орал, что-то говорили, бегали туда-сюда… а потом вдруг Ден поднимает голову, а синева глаз врезается в душу, точнее — пытается зайти, струями воды ища щели… И, сука, как же стало смешно. Нет, ну правда, чего он так смотрит? А в синеве глаз… Боже, неужели там страх? Денис… боится? Нет, остановите планету, Серёжа, кажется, не туда сел, блин, и за проезд уже заплатил. Проехать зайцем в этой вселенной, и можно, пожалуйста, на другую, тут ему не очень-то и нравится. Смешок вырывается из губ истерикой — сначала короткий, а потом уже нахуй прорвало, и он не мог остановиться… Нет, ну он что, правда сожалеет? И смотрит, сука, смотрит на Серёжу, не отрывая взгляда. Синее безумие одного человека уже когда-то сгубило Серёжу, так что сейчас нечего губить. Ведь что сломано, нельзя сломать дважды, так ведь? А ведь он верил Дену, сука… Как бы ни грызли друг другу глотки столько лет, как бы ни пиздились, но когда была реальная жопа, Ден ведь… был рядом. Он просто нахуй превратил жизнь Серёжи в ад. И как бы кто ни поступил — с этим дальше жить. Но если слово на кону — его забрать нельзя, а жизнь покажет, кто гондон, прохожий, кто друзья… Виталий Антонович трясёт Дениса за плечи, а тот, держа клюшку, смотрит прямо на Серёжу, который, сука, уже сдержаться не может от накатившейся истерики, которая буквально пожирала изнутри, заставляя согнуться пополам. Нет, ну бред. Бред, всё бред. Не хотелось больше тут находиться — нахуй надо. Нахуй не нужен ему этот взгляд… Эта сука уже всё испортил. Внимание, внимание, бесплатная акция: берите хуёвую жизнь, а дерьмо получите в подарок! Ворвавшись в квартиру, скинул кроссовки прямо у порога, а из зала доносился бубнёж телевизора, раскатываясь по квартире, и, резко сорвавшись, Денис побежал в ванную, захлопнув дверь, но тут сразу же в неё врезались удары кулаком, с той стороны. — Денис! Немедленно выходи! Мелкий паразит! — орал отец за дверью, не переставая колотить. — Лёша, не смей! Лёша… не смей, слышишь?! — прорезался голос Ольки, явно пытавшейся защитить Дена… Вот только, блять, он и сам бы сейчас себя убил… Какой же, какой же он долбоёб и тварь заодно. Как он мог с ним так поступить, даже не разобравшись в ситуации… Столько лет… Столько, сука, лет он его оберегал — и из-за одного пустого слуха… Сука. Кулак с глухим ударом опустился на раковину, а в зеркале собственное отражение вызывало рвоту. Считал себя ангелом-хранителем, считал, что сможет защитить его. Столько лет он оберегал Серёжу, столько, сука, лет он оберегал его — от самого себя… От своих грязных и отвратительных чувств, которые и сам признать не мог, отталкиваясь от себя, не впуская в душу, не принимая. Столько лет отвращения к самому себе… Он даже боялся притронуться к нему, не хотел осквернять этой грязью, потому что Серёжа святой. Святой, блять, святой! Был, есть и будет всегда… В голове навсегда был его образ — образ маленького принца, который сидит на своей планете, чистя вулканы: светлый принц, до которого нельзя прикоснуться, нельзя осквернить, нельзя на него дышать, нельзя думать, нельзя смотреть… Денис бы пережил, он бы не позволил себе никогда такого, если бы, сука, в тот вечер… Блять, блять, блять. Самый отвратительный он ангел-хранитель. Всё проебал… Абсолютно всё, не успев даже обрести… — …Выходи немедленно! — не унимался отец, а рука сама потянулась к шкафчику за бритвой. Тёмные пряди волос падали в раковину, а череп становился лысым, обрывистыми кусками волос. Он растоптал его… Самого идеального человека  растоптал. Того, кто был для него идолом, хоть он и в жизни бы не признался ему в этом… Сука, никогда бы не позволил даже мысли о том, чтобы что-то могло запятнать Серёжу. А в итоге сам это и сделал. Горячие слёзы капали в раковину вместе с волосами, а когда череп стал полностью лысым, выдернул вилку бритвы из розетки и только тогда открыл дверь. Алексей замер, глядя на лысого сына, а на суровом лице военного густые брови сошлись к переносице. Оля же вскрикнула, прикрыв рот ладонью, уставившись на пасынка. — Бать, я в армию пойду, — только и сказал Денис, глядя уверенно на отца, на что тот тут же прижал его к себе, вцепившись, крепко обнимая. — Всё будет хорошо… — заверил Алексей, думая о том, что, чёрт возьми, произошло с его сыном. — Меня исключают, — бесцветным голосом сказал Денис, смотря пустыми глазами вдаль. — Мы всё решим, — заверил его отец, поглаживая по лысому черепу сына, — мы решим, слышишь? Его маленький принц должен был и дальше чистить вулканы на своей планете, подальше от Дениса, который лелеял этот образ, который оберегал, который сам от себя оттолкнул, лишь бы не сорваться. Каждый раз — мелкие покалывания на кончиках пальцев, которые тянулись притронуться, которые хотели коснуться этого светлого мальчика, но понимание, что то, что Денис испытывает, — это грязно, аморально и неправильно, копилась только злость. На себя, на него… Сука, потому что из-за Серёжи у него такие чувства, потому что он их вызывал. С каждым днём злость внутри росла, собираясь в один огромный комок, который давил и давил, мешая дышать… А Серёжа жил — и должен был жить своей жизнью, Денис бы не посмел. Надеялся, что когда-нибудь его чувства угаснут, и через много-много лет, на встрече выпускников, он увидит Серёжу с женой, и сам тоже придёт с женой. Он бы тогда подошёл к нему и извинился за то, что задирал в школе, а Серёжа бы улыбнулся и махнул рукой, сказав: «Забей». И тогда они, быть может, пошли бы в бар выпить пива, а потом стали бы друзьями, как когда-то в начальной школе. Дружили бы семьями, а их жёны стали бы подругами, ездили бы все вместе на дачу, и дети у них бы пошли вместе в школу… Когда-нибудь чувства бы прошли, Денис бы отпустил, отпустил своего маленького принца, но в итоге он запер его на своей планете, калеча и причиняя боль. Но… маленькая надежда за последние две недели, которые были прекраснее всей жизни Дена, проведённые с Серёжей… Он должен его простить, должен. Денис же видел, как тот на него смотрит, как в карих глазах, таких глубоких и тёплых, была такая нежность, что хотелось откинуться и кричать, кричать от счастья. Серёже ведь нравилось всё, Денис точно знает, он видел. Его Киса, его котёнок, должен простить, должен понять… И всё, всё у них будет хорошо, Денис точно об этом позаботится и больше никогда не сделает своему принцу больно. Как Витя узнал, что это был Илья, Ден и не успел спросить, так как друг просто молча ему въебал, а потом разъяснил, ху из ху… Друг на него зол, ебать как зол, но с этим потом — пока надо было разобраться с Серёжей, первым делом с ним… Но не было ни то что возможности и даже времени: в воскресенье отец посадил его на домашний арест, не выпуская из дома, а когда Денис пришёл утром в понедельник в школу, оказался на педсовете по своему исключению из школы. Серьёзный проступок — избиение одноклассника до состояния овоща, переломав тому ногу и руку, кажется, ещё нос и пару рёбер. Жалел ли Ден о содеянном? Нет, он бы ещё добавил. Серёжа, когда узнал о педсовете, до пиздеца обрадовался, ликуя и торжествуя о справедливости. Конечно, это не его месть, но всё же как же он хотел, чтобы Дена исключили нахуй, чтобы тот не попадался ему на глаза, был далеко и подальше отсюда. На собрании был весь класс, а также завуч, директор и классный руководитель, что восседали за длинным столом — чего их всех сюда потащили, непонятно, но, войдя в актовый зал, Серёжа замер, встречаясь с синевой глаз, которые смотрели и о чём-то молили. Вот только нахуй не нужны ему эти молитвы. Что ещё больше удивило, так это лысая голова Дениса, но, в принципе, это уже не его дело… — Все мы знаем о проступке вашего одноклассника, — вещала Инна Николаевна, поправляя очки, — и это крайне возмутительно, но… Сжав кулаки, Серёжа надеялся на справедливость, надеялся на то, чтобы в этом мире решало что-то кроме денег и власти, что-то, что докажет, что человечество ещё не обречено. — Так как вам осталось до выпуска пару недель, — продолжила за нее Романа Константиновна, — мы приняли решение об общем голосовании, так что попрошу поднять руки тех, кто не против того, чтобы ваш одноклассник остался в школе. Ребята оглянулись и тут же все подняли руки, оставив Серёжу сжать коленки и скрипнуть зубами, разрывая надежду на человечество. Если нападут инопланетяне на Землю, он выдаст все тайны правительства, потому что человечество прогнило, и нет им спасения — пусть суки подыхают со своими бабками и тщеславием. Пройдясь взглядом по ученикам и лишь на секунду остановившись на Серёже, Инна Николаевна встала с места. Но Серёжа чувствовал на себе чужой взгляд, который, не отрываясь, смотрел, смотрел и прожигал — он буквально чувствовал кожей незаданные вопросы. Бывают такие вещи, о которых оба не умеют говорить. Они важны, но язык наш нем. Вот и эти вопросы пусть останутся так же без ответов. «Порассуждать, наверное, больше хочется, И та тетрадь, разбавить тень на чье-то одиночество.» Встав с места, Серёжа направился к выходу, а за спиной послышался голос: — Единогласно… Сука, сука, сука. В мире не было и никогда не будет справедливости. Почему Серёжа за свой поступок, который, как оказалось, не совершал, отвечал жопой, сука, каждый раз, каждый, сука, раз, умирая день за днём, а кому-то просто хватило забашлять бабки и тебе прикрыли жопу?! Прогнившая система мира, которую нужно менять, но которую никто и никогда не поменяет, оставляя таких тараканов, как Серёжа, ползать под мусором, надеясь, что не затопчут. Руки тряслись, сигарета между пальцев норовила упасть, а успокоиться никак не получалось. Лишь ударив по кабинке туалета, разбивая костяшки, лишь надеяться, что, сука, когда-нибудь, когда-нибудь он сделает Денису так же хуёво, так же хуёво, как и тот ему. И будет он, согнувшись, валяться у него в ногах… «А я пришёл сюда только для творчества, Я — Сергей, давай без отчества.» — Я должен извиниться… — тихий змеиный голос за спиной, который звучал так неестественно неловко, что можно было подумать, что это и не Денис, если бы Серёжа не повернулся к нему, смотря, как тот виновато потирает шею. — Иди-ка ты нахуй, понял? — медленно проговорил Серёжа, качнув головой и выпучив глаза, а внутри, сука, такой пиздец бушевал, что он реально был готов схватить Дена за шкирятник и выбросить в окно. «Давай по-честному, давай без «вы», Давай опустим все понты, поймём, кто я, и кто есть ты.» — Послушай, — вздохнул тот, подняв взгляд синих глаз, в которых плескалась волна вины, которая нахуй была не нужна Серёже. «Я сам сводил и сам ломал мосты, Музыка моей души, и мой город без мечты.» — Нет, это ты меня послушай, — сорвавшись, нервно дёрнув рукой с зажатой сигаретой, прошипел Киса, как если бы был настоящим котом, для пущего эффекта не хватало вздыбившегося хвоста. — Ты, сука, сломал мне жизнь, мразь ты ебливая. Как же я тебя ненавижу! «Мы ждём весны и часто смотрим в небо, Я так хотел бы побывать, где никогда я не был. Наверное, сделать, что ещё не сделал, И самого себя простить за то, что не был смелым…» — Ненавидишь?! — вот и сорвались все маски: появился Ден, которого Серёжа знал, который оказался так быстро рядом, что он даже вздохнуть не успел, и навис сверху, прищурив глаза, в которых плескалось безумие. Денис был не сильно выше Кисы, но сейчас казался огромным. — Ненавидишь, говоришь?! А не ты ли сам мне на хуй радостно прыгал, а?! — злое змеиное шипение, которое готово было задушить. — Тебе же нравилось, признай, а?! ПРИЗНАЙ! «За то, что тратил понапрасну нервы, И самого себя разбил о стены этой стервы. И мне не сдать всю эту жизнь экстерном, А ведь Минздрав предупреждал — курение будет вредным.» — Сука, иди нахуй, понял?! — сорвавшись, толкнул его парень, но тут же руки перехватили и впечатали в стену, зажав их, а синева глаз напротив была готова утопить, задушить или убить — безумие одного безумца, что разрушило одну жизнь и сейчас опять давит… Но вдруг синева прояснилась и, словно волны моря, успокоилась, заглушая шторм, а хватка чуть ослабла. «Помню, моя жизнь для тебя, Малавита, А печаль, я прошу, уходи. Моя дверь для тебя не открыта, Я просил и прошу, не входи...» — Прости, прости, — прикрытые веки, что закрыли море, и вот уже чужая голова опустилась на плечо, а тяжёлое дыхание обливало ухо. — Проооостиии, я не хотел опять, блять… — несильный стук лбом об плечо, и запястья снова сильно сжали, но тут же ослабили хватку. — Я виноват, пиздец как виноват, и всю жизнь буду себя за это ненавидеть, но… блять… Несвязанный или, наоборот, связанный поток слов — признание, которое Серёжа не мог понять, не мог поверить в правду, словно дымка сна, которая появляется, когда ты только просыпаешься и не можешь определить, что сон, а что реальность. «Весь этот мир, все эти «мы», Для кого всё это? Я как всегда искал ответа, Капюшон от ветра...» — Блять, крышняк сорвало конкретно, сука, я ж на тебя молиться был готов, ты ж, бля, — синева глаз топила, а от признаний дышать стало сложнее. — Котёнок, которого нельзя было и словом грязным запятнать… А когда, бля, увидел тебя в тот вечер, сука, думал, убью нахуй и тебя, и себя… и ведь тупо из-за того, что ТЕБЯ касался ДРУГОЙ! Ты же для меня был как принц… «Ты, как всегда, опять бродила где-то, Они — капли на листы, так две зимы, Так два лета.» Хорош принц — тот, кого по великой любви «победила» его же собственная принцесса. Сказка вышла на диво эффектная, с по-настоящему мощной развязкой. Эти слова окончательно выбили Серёжу из колеи, и Дену пришлось держать его с удвоенной силой. Что ж, стоит признать: в стремлении дотянуться до своего недосягаемого героя прекрасная «принцесса» Ден заметно подкачался — Серёже с ним было не справиться. — Я тебя так любил, что даже прикоснуться боялся, — тихо сказал Ден, а Серёжу повело от ЭТИХ СЛОВ. — Даже представить не мог, что тебя можно осквернить. Испачкать. Кис? «Скажи, печаль моя, что песня спета, Сюда пришёл я ради зрелищ, но не ради хлеба.» А Киса молчал. От этих слов челюсть свело судорогой, горло сдавил очередной спазм, и только ненавистные руки Дениса были единственной опорой, что удерживали сейчас на поверхности жизни и сознания. Как хотелось отключиться и проснуться, зная, что этого ничего никогда не было. Но как не мог и проснуться, так и не мог слушать и слышать — даже не то что не мог, а не хотел. Бред, бред сумасшедшего, который ходит по психушке со спичечным коробком, уверяя всех, что он Ельцин. — Когда я увидел, что опять к тебе кто-то прикасается, к ТЕБЕ, понимаешь?! — потряс за руки Серёжу, но, не дождавшись реакции, Ден продолжил: — Я просто не выдержал, сорвался… Подумал: да какого чёрта?! Почему не я? Я не выдержал… Не смог больше… да урод. Урод — мягко сказано. Он мразь, ублюдок и гондон, который сломал ему жизнь, растоптал и уничтожил. Ничего святого не оставил, ничего… а теперь чего-то от него ждёт? Что он, блять, хочет от Серёжи? Что тот от признания радостно запорхает и прыгнет к тому на шею, и они вместе улетят на радуге? «Я видел счастье, видел много горя, Сейчас такая жизнь, ведь даже с дураком все спорят...» — Я люблю тебя, Серёжа, — тихо сказал Денис, пытаясь заглянуть в глаза, а Киса просто опустил голову, не в силах больше это выносить… не в силах больше тут находиться. — Скажи что-нибудь… «А я без следствия, суда и воли. Этой музыкой так болен, В комнате нас снова двое...» — Отпусти меня, — тихо сказал Серёжа и, облизав губы, медленно поднял голову, смотря в глаза, пытаясь через взгляд передать всё, что чувствует, передать всё отвращение и обиду, всю ненависть и боль. Говорят, глаза — это зеркало души, через них видно весь мир человека, а мир Серёжи был разрушен: Вавилон пал, оставались лишь руины. И Денис это увидел, и море в его глазах превратилось в лёд, который тут же разбился, осколками растекаясь в стороны. Он даже дёрнулся, словно Серёжа его ударил, но решил добить, добавив, отчётливо чеканя каждое слово, стараясь вложить в них всю ненависть, всё отвращение: — Сраный. Педик. Всё, нокаут, противник положен на лопатки и больше не встанет, объявлена победа — вручите приз победителю и его кубок. Хватка на запястьях ослабла, позволяя Серёже освободить руки, и, толкнув парня плечом, пройти мимо, направившись к выходу, но замереть, когда услышал то, что не должен был слышать… — Ты хочешь знать, кого люблю я? Его не трудно отгадать. Будь повнимательней, читая — Я буду буквы выделять. Стоя спиной, тихо, но отчётливо сказал Денис, заставив Серёжу медленно повернуться, смотря, как и парень поворачивается к нему, не отрываясь глядя в глаза, а синева глаз… море вышло наружу, стекая по щекам… — Заткнись… — прошипел Киса, сжимая кулаки, понимая, что всё, что было, — это ложь, столько лет его водили за нос. С пятого класса, каждую пятницу, подкинутые послания со стихами, с пятого класса он рассуждал, кто же его таинственная поклонница, не подозревая, что это поклонник, который сошёл с ума. «Я не грущу, порассуждать хотел же, Меняю дни, менял тебя, но остаюсь всё тем же. А этот третий с почерком небрежным, И если тут всему гореть, то лишь огнём надежды...» — Руку бы в волосы твои запустил, а второй — по щеке, по губам, по коже гладил, скользил бы, и, как Августин, я повторял: не сейчас, о, Боже, — сделав шаг, продолжил Денис, начав читать строчки другого стихотворения, которое тоже было подкинуто им же. — Завали ебало, я сказал! — сорвался Серёжа, сжимая кулаки, а на самом деле хотелось заткнуть уши. — Ближе и ближе до краешков губ, грани ломая всех норм и приличий, я, как крадущийся в поле мангуст, страстно бы впился в свою добычу, — продолжая подходить, говорил Денис, а по щекам текло солёное море — нет, не крупными большими волнами, а тихим ручьём, тонким и совсем прозрачным, так не подходящим ему. — ЗАТКНИСЬ! — не выдержал Киса и со всей силы замахнулся, ударив парня кулаком по щеке, от чего тот пошатнулся, откинул голову и, держась за дверцу руками, поднял взгляд. Как же давно Серёжа мечтал это сделать, и сделал, вложив всю ту боль за те полгода, что нёс в себе. Разочарование в себе, которого и не должно быть. Не нужны ему ни эти слова, ни признания, ни извинения. Ему НАХУЙ УЖЕ ничего не нужно. Какой-то колокольчик в голове звенел, так: динь-динь-динь, срывая остаток крыши, которая уже поехала давно. Динь-динь-динь, и какая-то щекотка словно проходила по виску, щекоча мозги — отключилось сознание, отключился разум. Разлетелось оно, оставив его растянуть губы в улыбке, больше похожей на гримасу, а снизу — испуганные синие глаза, которые, блять, не Серёжу боятся… почему-то это, сука, было так кристально ясно, что Денис боится ПОТЕРЯТЬ его — вот его главный страх… и главная месть Кисы. Он же обещал отомстить? Он отомстит, и ещё не раз, а пока… — Не смей ко мне подходить, гребанный педик, — выплюнул слова, поставив точку, сказал Серёжа и вышел из туалета, хлопнув дверью. «Помню, моя жизнь для тебя, Малавита, А печаль, я прошу, уходи. Моя дверь для тебя не открыта, Я просил и прошу, не входи...»