Малавита

Отравили душу и её не слышно — тогда подняться бы на крышу, может, что увидеть? Подышать на полные лёгкие свободным воздухом и помахать рукой перелетным птицам, что спокойно улетают… Четыре стороны — выбирай вообще любую, но это как в темноте стрелять вслепую, безудержно и бездымно, надеясь на то, что попадёшь в цель. Пытался думать, но мысли покинули голову, оставив лишь глухую пустоту, как решето, пробитое пулями. Словно босиком по углям, не чувствуя боли, вообще ничего не чувствуя, потому что так ведь и нужно, да? Остаëтся только, раскинув руки, лежать на полу, держа перед собой мало-чётки, которые покачиваются туда-сюда, туда-сюда. Сколько он уже здесь? День? Два? Неважно... Словно заплатил за праздник и пир, а все продукты сгнили и что толку тогда? Остаëтся только безудержно ждать и надеяться, что скоро вот-вот и свет придёт, а тьма дымом уползёт по земле в глухие далёкие леса, оставив траве увидеть наконец-то солнце. Это место Серёжа обнаружил, когда пробивал информацию по Шахину, которого на самом деле зовут Вениамин Леонидович Хуторян, 51 год, и в прошлом он являлся инструктором по йоге. Как символично… где нет вреда другим и есть польза, осознанность и сострадание. В буддизме это называется «правильные средства к жизни», или самма-аджива, — так написано на одном из плакатов, что висят на стене в этом зале, где само помещение было спрятано во дворах, за облупленным кирпичным домом. Узкая железная дверь, выкрашенная когда-то в тёмно-бордовый, теперь вся в царапинах и ржавых потёках, держалась на честном слове, а над ней висела перекошенная табличка: «Студия дыхания и баланса». Пол же и вовсе из рассохшихся и потемневших старых досок, а на них лежали тонкие выцветшие коврики, когда-то они возможно были фиолетовые, зелёные, синие, теперь все одного грязного оттенка… По углам собралась толстым слоем пыль, паутина, скрученные в кольца провода от когда-то горящих ламп. На стенах, были поблекшие, треснувшие мандалы и плакаты с надписями про путь, дыхание, свет внутри, сама бумага вздулась, края загнулись и кое-где слова стерлись. У дальней стены, стоял низкий деревянный алтарь, на котором выставлены пустые подставки для свечей, где воск давно застыл серыми каплями, а рядом маленькая фигурка Будды с отколотым краем у основания, перед которой стояла чашка с засохшими палочками благовоний. Окна были хоть и высокими, но узкими, с мутным стеклом, через который свет пробивается полосами, ложась на пол, как через клетку… И казалось, что именно тут можно услышать то, что в душе давно молчит или хотя бы понять, что тишина — это тоже ответ. Вениамин… так обычно и так не подходит Шахину, ведь его образ — как что-то священное, наверное, не зря он отрёкся от своего имени… В буддизме нельзя убивать, нужно ценить каждую жизнь, и именно поэтому Шахин и пошёл на войну в роли волонтёра: привозил еду и воду чеченам, которые не оценили помощи и забрали его в плен… Зло в сердцах людей порой затмевает всё светлое и губит даже тех, кто хотел помочь. А у Вени нет ни жены, ни детей и тем более родителей: вырос в буддийском монастыре и с детства видел свет даже там, где его нет. В жизни не видел больших денег, а всё, что получилось заработать на таком не прибыльном бизнесе, он отдавал нуждающимся — в итоге и сам стал нуждающимся. В помещении было прохладно, и долгов оказалось много, так что Серёже пришлось заплатить по всем счетам, чтобы включили отопление и прогрелось помещение. Жил Шахин здесь же, в небольшой комнатке в углу, где лежал матрас и стояла маленькая тумбочка… Поистине светлый и не нуждающийся в большем человек… Наверное, поэтому Киса и лежит тут на полу, пытаясь очистить душу, которая прогнила, ожидая только прилёта Вени, который должен вот-вот на днях вернуться. До сознания перестали доходить какие-либо звуки, поэтому он и не сразу понял, что кто-то скрипнул дверью и вошёл… — Вон он, — послышался голос Вити у порога, а потом и шаги по скрипучему полу. — Ебать, ну и дыра… — Блядь… — усталый вздох Дена, который зашёл следом за другом, и тут же тихие шаги, пока он не оказался в поле зрения и не сел на корточки, смотря сверху вниз синевой глаз. — Ты в курсе, что мы тебя два дня искали? — Зачем меня искать? — безразлично и пусто спросил Серёжа, всё так же смотря на чётки, чтобы не нырнуть в синеву моря сверху. — Я здесь… — Ну ебана, опять, что ли?! — взревел досадно голос Генки. — Бля, я его в психушку сдам, отвечаю! — Слышь, давай тебя сдадим, а? — хмыкнул Мушкин, чем-то звеня у стены. — А то нервный пиздец! А синева моря пыталась пробиться через чётки в руке, словно, пробиваясь волнами, залезть в душу и достать то, что нужно. Как если бы змея ползла, но ты от неё уворачивался, пытаясь закрыть в сосуде и прикрыть сверху крышкой, чтобы не лезла. — Пацаны, выйдите, — тихо сказал Денис, не отрываясь, смотря на Серёжу, а в ответ, лишь тишина, и после тихие шаги, пока не послышалось, как закрылась дверь. Лишь потом змеиная рука обхватила руку, прикрывающую чётки, опуская её к груди. И синева моря наконец достигла получателя, пытаясь волнами выбить из белёсой пустоты и шарика. — Кис, тебе реально нужно лечиться, а, — устало сказал Немец, прикрыв глаза, но тут же их открыв и опять захватывая волной. — Ты так загубишь себя… уже. Не ел, не пил два дня? Хоть спал? — Не знаю, — пустой голос вырвался из нутра. А потом, всё так же не отпуская руку, Ден лёг рядом, смотря в глаза, словно пытаясь пробиться через закрытые двери, куда ему нельзя… — Я очень зол на тебя, — тихо прошептал парень, тепло его руки так согревало, а в синеве моря — такая всепоглощающая боль, которая, если продолжать смотреть, могла поглотить и тебя. — Но я волнуюсь…— И тут же повернулся на бок, положив руку на лицо, поглаживая щёку, а в глазах плавает змея, которая и шипит, и тоскует. — Я люблю тебя… Может, эти слова как-то бы и пробились внутрь, задели то, чего нельзя, но Серёжа отказывался их впускать. Нельзя. Шарик не разрешает. Всё это неправильно, сейчас Шахин приедет, всё станет хорошо, всё наладится, тогда больше не будет этой грязи, и всё будет хорошо, поэтому… — Нельзя, — тихо прошептал Серёжа, прикрывая глаза, отрезая канат, который связывал их всё это время, держа души рядом. — Почему? — тихо спросил Денис, всё так же гладя щёку. — Потому что это неправильно, — ответил Киса, открыв глаза, но не смотря в синеву. — Всё, что было между нами, это… неправильно. То, что ты сделал со мной, это… — и, подняв глаза, тихо прошептал: — Я не могу тебя простить… Мы должны это прекратить. Я не хочу быть… таким. Разбитый до этого лёд растаял, растворяясь в воде, смешиваясь и становясь частью моря, больше неразделимым, и плавающая в нём змея тихо свернулась клубочком, закрывая свою треугольную голову, прячась, потому что не может вынести холода и боли. Если прислушаться, можно услышать, как ветер срывает незабудки, убивая цветы, вырывая с корнем… А на лице у Дениса что-то разом дрогнуло, смягчилось. Ожило в его губах, складываясь в ниточку забытой нежности, в лёгкую полуулыбку и любовь… Выражение грустной нежности — ни ярости, ни ненависти, ни черноты. Эта тихая светлая нежность, прорезавшая по лицу ожогом ножа… — Я понял тебя, — тихо прошептал Ден, всё так же поглаживая лицо. — Больше я не трону тебя, обещаю… но буду рядом, — горькая улыбка, а в уголках глаз заблестели слёзы, но так и не упали. — Мы же родственники, да? — Да… — выдохнул Серёжа, не отрываясь, смотря в разбитую синеву. — Мне нужно уехать на несколько месяцев в Америку, — вздохнул парень, убирая руку, чтобы тут же засунуть её в карман и достать коробку таблеток, и тут же положив в руки Серёжи, заглянув в глаза. — Пожалуйста, не губи себя, хотя бы ради ребёнка Вари… И, медленно поднявшись, не оборачиваясь, словно что-то держа в себе, вышел из зала, скрипнув дверью, оставив Кису одного с тянущейся болью и шуршанием шарика в груди… Взглянув на таблетки в руках, он сильнее сжал их и прижал к груди, закрыв глаза, позволив слезе скатиться по щеке, в последний раз оплакать прощание со змеёй, которую сам прогнал и оставил мёрзнуть… Языки пламени, а над ними мотыльки, и не проститься, и не сказать «здравствуй», отрешённо сделать вид, что тебя здесь нет. Не тратьте силы понапрасну — и искать не стоит, след уже простыл. Волнующийся трепет, который пытался заглушить боль, он так и не в силах попрощался с Денисом, который улетел пару дней назад. Наверное, и не нужно было этого… Ведь они попрощались уже там. Время пройдёт, и всё уляжется, расстояние, может, поможет наконец забыть? На несколько месяцев, оказалось на целых шесть, так как Мишаня, видимо, очень был зол, а оттого и прибавил проблем, что пришлось становиться сильнее и заходить за бугор со связями, которые и поехал налаживать Денис. Так нужно, так будет лучше для всех. И для Серёжи, который стоит в аэропорту, сжимая чётки, смотря на стеклянную дверь, через которую должен выйти Шахин. — Ну и где он? — устало спросил Витя, сидя в машине с открытой дверью, вытянув ноги на асфальт и зажав сигарету, щурясь от летнего солнца. — Он… сейчас… — нервно дёрнув плечом, пробормотал Киса, дёргаясь от нетерпеливого шарика, который тут же сильнее закрутился, когда наконец через поток людей появилась лысая голова, на которой когда-то давно была спутанная копна волос, и можно было бы не узнать его, ведь и бороды нет, но это вечно умиротворённое лицо Серёжа не спутает ни с чем… Шахин ковылял, опираясь на костыль, без одной правой ноги — лишь загнутая штанина до бедра… — Шахин… — выдохнул Киса, на негнущихся ногах идя навстречу, и, не сумев сдержаться, сорвался с места, подлетел, остановился напротив, ожидая, что шарик замолчит… но он не молчал, а продолжал лишь сильнее шуметь, разгоняясь с сумасшедшей скоростью, заглушая весь шум и гул… — Шахин… — не слыша своего голоса, повторил парень и тут же прижал к себе старика, который лишь постучал по спине. — Я нашёл тебя… — Рад тебя видеть, друг мой, — так же спокойно, как когда-то, ответил Веня и, отстранившись, посмотрел на парня. — Много грязи в тебе, много пагубного сделал… — Но я ведь… нашёл тебя, — нервно пытаясь оправдаться, шептал Киса. — Ведь я обещал… — Так, ну всё, — раздался голос Мушкина за спиной, который тут же подошёл, с интересом разглядывая мужика. — Давайте в машину, — и, смягчившись, посмотрев на ногу, постарался подхватить Шахина и помочь дойти. — Я вам помогу. Но вместо этого Веня чуть отстранился, заглядывая в глаза парня, который недоумённо замер, неловко озираясь по сторонам. — Прими очевидное и тогда придёт свет, — сказал мягко Веня и, перехватив костыль, пошёл к машине. — Ээ? — протянул недоумённо Мушкин, посмотрев на Серёжу. — Чего? — Вот так вот, — пожал Киса плечами и тут же сорвался с места за мужиком, открывая дверь машины, помогая залезть в салон. А Витя, чуть постояв на месте, всё же пошёл к ним, крутя в голове слова странного мужика, которые как-то странно легли в масть. Нет, ну точно и сам крышей поедет. Нет, бред, сам просто зациклился на том, что то, что он испытывает к Ярику, — это интерес, и не более, не позволяя себе принять то, что и сам уже понял, вот и кажется всякое. Да точно, бред всё это. Тем более и сам Ярик, кажется, вообще от него устал, и иногда кажется, что хочет сбежать, от чего на душе так, сука, неприятно и так… злит это. Почему Витя только тянется, в то время как тот сторонится? Потому что то, что Мушкин испытывает, — это полный бред. Насмотрелся на страсти друга, вот и мерещится теперь в своей жизни гомосятина! Серёжа ожидал, что наконец-то шарик замолчит, когда увидел Шахина, и в машине, когда тараторил ему о том, что закрыл долги в его студии, и когда приехали они туда, но шарик лишь сильнее шумел, и, может, оттого Серёжа и говорил столько? А Шахин выглядел всё таким же спокойным и безразличным, как и тогда в подвале. Лишь когда зашли в студию, остановился и, прикрыв глаза, глубоко вздохнул, заставляя Серёжу замолчать наконец. — Друг мой, — тихо сказал Веня, проходя к полке со свечами и Буддой, — зажги мне свечи. — А, да, конечно, — суетливо кивнул Серёжа, тут же залез в карман, доставая зажигалку, и подошёл к алтарю, поджигая свечи. — Принеси мне ведро воды, — так же спокойно сказал Веня, садясь коряво у алтаря. А Серёжа тут же подорвался в туалет, схватив в углу ржавое железное ведро, поставил в раковину, набирая воду, чтобы, когда она набралась, тут же сорваться с места и, чуть расплёскивая её на пол, поставить ведро перед мужиком. — Садись, — попросил Шахин, и парень тут же опустился напротив. — Посмотри в воду. — Ладно… — вздохнул Серёжа, посмотрев в ведро и видя своё расплывчатое отражение. — Что ты видишь? — Себя, — тихо ответил Киса, не понимая, что происходит. — А я тебя не вижу, — неоднозначно сказал Веня и тут же поднял указательный палец, касаясь лишь кончиком воды, которая кругами пошла в стороны. — А теперь что видишь? Опустил взгляд на воду, где цепной реакцией пошли круги, а его отражение также разделялось слоями, и в центре… маленький пузырёк, так похожий на шарик в белёсом пространстве в душе, который сильно крутится, шурша… «У меня совсем другая цветовая гамма. Ведь я с другой стороны экрана. В моих очках другая панорама. Ведь я с другой стороны экрана.» — Шарик… — прошептал Киса, не отрываясь, смотря на пузырёк. — Это ты, — тихо сказал Веня, заставляя недоумённо поднять на него взгляд. — Ты закрыл свои чакры, осквернил душу, держал обиду и боль, собрав всё в этот пузырёк… — Но я… я… — растерянно шептал Серёжа. — Я не понимаю… я ведь сделал всё так, как нужно! — Кому нужно? Тебе? — Я… не знаю, — вздохнул Серёжа, чувствуя, как внутри что-то громко начало трескаться… белёсое пространство начало дрожать, а шарик, сильно трястись, протестуя, сильнее крутиться, шуметь, заглушая все слова Вени, заставляя скрутиться и схватиться за волосы, покачиваясь на месте… Всё, что он делал, было… Всё, что он считал, — это не правильно? Шарик обманул? Все свои убеждения, всё, к чему он столько шёл… «В мировых масштабов мы почти, что незаметны. Мы полны красок, но на общем цвете мы бесцветны.» — Ты ведь… — собственный надрывистый голос утопал в шуме в голове. — Я ведь… я делал то, что правильно! — Нет чего-то правильного или неправильного, — голос Шахина пробился в белёсое пространство, голос, который отдавался в пустоте, которая не была безмерной, а оказалась маленькой закрытой комнатой. Голос, что бился о стены, рикошетя и ударяя шарик, от чего тот начал… покрываться трещинами. «Есть общие идеи, они как то не конкретны. Я по себе сам, я останусь не заметным. Стадный инстинкт для организма будет вредным. Так мало расстояния между землей и небом.» — Есть только то, что ты сам считаешь, то, что отпускает душу, очищает её, — с каждым словом новый удар, с каждым словом шарик сопротивляется, но покрывается мелкими трещинами, образуя внутри себя сильный свет — того, что Серёжа себе запрещал, того, что вогнал внутрь этого шарика, закрыл… обиды, убеждения, страх, злость, панику, радость и… любовь… «Там нужны силы, разум не востребован. Кто сыт зрелищем, кто-то свободным воздухом и хлебом.» — Освободи сознание, приди к единой гармонии… — эхо голоса, который он искал по велению шарика, оказалось тем, что шарик и не хотел слышать, шурша и шумя, чтобы забыл обо всём, кроме него, а оттого и он начинает сильнее крутиться, биться в панике, не желая раскалываться… — Но я зол… я не могу простить… — мотая головой, шептал Киса, озвучивая то, о чём шуршит шарик, в панике ударяясь в сознании… — Злость — это то, что очерняет душу, то, что губит нас… — чистейший голос, нанося удары по шарику, заставлял трещины появляться ещё и ещё, впуская больше света… — Тебе нужна помощь, Серёжа, — знакомые до боли слова, которые он отказывался принимать от других, но которые не был готов услышать от того, кого столько искал… Все свои убеждения, всё, что было до этого, придумал себе сам… Всё было напрасно, всё было неправдой. Загнал себя в рамки, считая, что так отчистит душу, не замечая того, что давно прогнил. Словно под слоями пыли на полке, книги безнадёжно ждут, когда попадут в руки… А от брошенных камней по воде — круги… «Я много не понимаю, со многим не согласен. В этом многообразии басен… И в общем-то мой выбор ясен… Чистые эмоции без всякой грязи.» Отрезая от того, что приносило спокойствие, то, что ласкало и успокаивало, отрёкся и прогнал змею, отвернулся от синего моря и закрыл нос, запрещая вдыхать запах незабудок… Всё оказалось тем, что он сам себе запретил, сам придумал и создал этот шарик, скопив обиду, боль, а оттого он и приносит только мучение и никогда не принимает что-то хорошее, ведь если нет в этом света, если запер его внутри, то останется только боль и тьма. Созданный белый комочек всего неприятного приносит грязь, громко шурша… — Прими действительность и правду, — последние слова спокойной властью ударили по шарику, нанося последнюю и сильную трещину, разбивая его на тысячи осколков, освобождая яркий свет, который слепит всё на свете, заполняя и ту белёсую закрытую комнату, которая, не выдержав этот луч, разлетелась на осколки в тёмном пространстве, оставляя одного смотреть под ноги на разбитые белые стёкла, которые оказались такими маленькими… А Серёжа такой большой, что может наступить на это, растирая в крошку… — Я… — прошептал Серёжа, поднимая голову в темноте, и тут же, зажмурившись от яркого солнца, протёр глаза, увидел поле незабудок и яркое солнце, которое своими лучами падает на синее море, где плещется змея. И, сорвавшись с места, побежал к ним, но не в силах нагнать, лишь топчась на месте, а поле всё дальше и дальше… пока от безысходности, упав на месте, не закрыл лицо, позволив политься слезам. Всё это он потерял и не может достичь… Разрывающая боль и тоска терзали душу, а тьма начала сильнее давить, заставляя согнуться в клубочек, не в силах вынести натиск, пока на плечо не упала чужая рука… — Но это ведь не правильно… не должны парни… и парни не должны, это грязно, — тихим шёпотом, в свои ладони, не в силах поднять голову и посмотреть на Шахина, который стоит напротив в этой темноте… «Всем, кто не согласен с положением дел, Всем, кто верил в себя и выживал, как умел. Я посылаю свой респект, ведь я так на мир смотрел. Слал все в жопу и ярким огнем горел!» — Для Будды и солнца нет пола, все мы едины, — мягкий голос и тёплая рука на плече заставили поднять голову и, открыв глаза, вернуться в реальность, смотря на Веню, который сидел рядом, положив так же руку на плечо. — Значит… это нормально? — тихо спросил Киса, чувствуя влагу на щеках. «У меня совсем другая цветовая гамма. Ведь я с другой стороны экрана. В моих очках другая панорама. Ведь я с другой стороны экрана.» — Всё, в чем есть свет, то и нужно, — улыбнулся Веня. — Есть в этом свет? Перед глазами вспомнилось синее море, в котором зайчиками отражались лучи солнца, под которыми нежилась змея; то, что отражалось в глазах Дениса, те глаза, что так смотрели на него… Где цвели незабудки, где был весь мир, где готовы были собрать все звёзды и подарить ему, где оберегали и хотели защитить, где заботились и хотели помочь… Есть ли там свет? — Да… — выдохнул Серёжа, отвечая даже не Шахину, а себе. «Здесь совсем другой мир, мы другая каста. У тебя кровь голубая у меня красная. И пускать ее фатально опасно.» — Тогда ты знаешь, что делать? — тихо спросил мужичок, видимо, даже он в своём странном мире понимает, что Серёже требуется помощь, а значит, Серёжа и вправду в ней нуждается. — Спасибо… — прошептал Киса, поднимаясь на ноги и идя к выходу, оставляя за спиной Веню, которому и деньги в ящик заранее положил, и продукты купил… Всё, что было, оказалось придуманной иллюзией, и оттого и тревожно в душе, и так спокойно. Выйдя на улицу, поднял лицо, позволил солнцу согреть себя, наслаждаясь впервые настоящей тишиной в голове… и, взяв телефон, набрал забытый номер. — Галина, я хочу продолжить лечение, — тихо сказал Киса, улыбнувшись в трубку, наконец приняв своё положение, от которого так убегал… «У меня совсем другая цветовая гамма. Ведь я с другой стороны экрана. В моих очках другая панорама. Ведь я с другой стороны экрана...»