Резонанс

Следующие дни после их стычки Гарри старался держаться от Тома на некотором расстоянии.  В его планы совершенно не входило сжигать мосты и окончательно ссориться с ним. Он и так достаточно напортачил. Но сближаться или выдавливать из себя дружелюбные улыбки Гарри тоже был пока не в силах.  Кроме того, он безжалостно корил себя за опрометчивую откровенность. Идиот. Какой же он беспросветный идиот! Зачем он полез на рожон? Зачем позволил той ярости, той старой боли за Хагрида, вырваться наружу? Неужели было так сложно просто кивать головой и поддакивать?!  Не хватало только заорать Реддлу в лицо, как в Тайной комнате, когда ему было двенадцать:  «Хагрид мой друг! Он лучше тебя!».  Естественно, он и сейчас так считал, но теперь-то он не был наивным второкурсником, чтобы так горячиться!  С лордом Волдемортом надо было сражаться его же оружием — хитростью, манипуляциями, ложью. Гарри умел бросаться на врага как лев, а сейчас его миссия требовала незаметно подползти змеей и неожиданно, но смертельно ужалить. А он, поддавшись эмоциям, как полный дурак, показал Волдеморту слишком много — свои истинные взгляды и чувства, силу своей ненависти к его идеям. И теперь тот знал все его слабые места. Том же, казалось, решил избрать в эти дни тактику дружеской вежливости. Он был таким же, как и всегда, встречал Гарри обычной чашкой кофе, улыбался, и не делал никаких попыток возобновить разговоры на опасные темы. Эта невозмутимость заставляла Поттера нервничать еще больше. Она служила постоянным, безмолвным напоминанием о том, что Реддл полностью владеет собой, в то время как он, Гарри, сорвался и выдал себя, точно вспыльчивый мальчишка. Но хуже всего было то, что мучительное влечение к Тому никуда не исчезло. Оно упрямо горело в нем вопреки здравому смыслу. Вопреки тому, что теперь он знал наверняка: за красивой маской Тома Реддла уже полноценно жил и дышал лорд Волдеморт со всеми своими людоедскими идеями и чудовищными планами.  Желание вспыхивало в самый неподходящий момент: когда Том, наклоняясь за книгой, обнажал линию спины под тонкой рубашкой; когда его пальцы, длинные и изящные, скользили по бумаге с хищной грацией; когда он в очередной раз ловил его взгляд и отвечал едва уловимой, ничего не значащей улыбкой. Гарри ненавидел своё тело, которое отзывалось жаром на близость врага. *** Этот внутренний разлад отравлял его, как ядовитое зелье. Ночью, лежа в своей тесной постели, он метался между бессонницей и тревожным, поверхностным сном. Он пытался бороться. Чувствуя навязчивый жар внизу живота, Гарри вызывал в памяти образ Джинни и отчаянно цеплялся за него, как утопающий за обломки корабля. Он вспоминал ее солнечную улыбку, ласковые руки, запах яблок и корицы от ее медных волос, когда он зарывался в них носом. Но как бы он ни старался, эти воспоминания тускнели, рассыпались пеплом в руках и оставляли в душе лишь тоску и скорбь. В конце концов, в одну из очередных бессонных ночей он сдался. Он больше не мог лгать самому себе — эта битва уже была проиграна. Стоило ему лишь на миг представить образ Тома, его четко очерченные губы, чарующий голос, милую и несносную привычку приподнимать брови, когда он пытался что-то втолковать ему… все его случайные и не очень прикосновения… и член Гарри уже стоял как каменный, а низ живота наполнялся жаром. Он ласкал себя, двигая рукой отрывисто, быстро, жадно, а перед глазами картинки сменяли одна другую, как в калейдоскопе. Пальцы Тома, впивающиеся в его бёдра с такой силой, что останутся синяки. Его дыхание, прерывистое и горячее, у самого уха, и низкий, властный голос, шепчущий что-то на парселтанге — не слова любви, а приказы. Гарри вспомнил ту бушующую злость Реддла, которую он видел в подвале, и которую столько раз ощущал через шрам — как темный прилив, грозящий затопить сознание. Он представил, что эта темная сила будет направлена не на пытки или проклятия, а на то, чтобы завладеть им с той же яростью и беспощадностью. И собственное тело, вопреки здравому смыслу, отзывалось на эту фантазию волной возбуждения.  Иногда он давал волю своей ненависти и представлял, как сам берет этого высокомерного ублюдка почти силой. Как вжимает его в матрас, просовывает жесткое колено между его ног, заставляя подчиниться, ломая его сопротивление и вынуждая этого гордого и жестокого мерзавца позорно стонать от невыносимого удовольствия, отдаваясь ему, как последняя шлюха из борделя Лютного.  После того как Гарри кончал и волна возбуждения спадала, оставляя после себя липкость на пальцах и пустоту в душе, он лежал еще некоторое время, тупо глядя в потолок, с чувством такого глубокого самоотвращения, какого не испытывал никогда раньше. Он фантазировал о человеке, который всю жизнь был его личным проклятием, которого он ненавидел больше всех на свете и поклялся убить. Но самым ужасным было то, что даже в этом омуте стыда какая-то крошечная, тлеющая как уголек после пожара, часть его души жаждала, чтобы все эти фантазии стали явью. *** Тишину лавки нарушал только скрип перьев да тиканье старинных напольных часов в углу, которые жили своей жизнью — их золотые стрелки шли то вперед, то назад, то крутились как бешеные, то замирали на месте.  Хуже всего было то, что они имели обыкновение оглушительно бить в самый неподходящий момент. Вот и сейчас прямо над ухом Гарри раздалось тяжелое, медное «БОМ-БОМ!». От неожиданности он вздрогнул так сильно, что посадил на пергамент огромную черную кляксу.  Выглядел он неважно. Кожа бледная, волосы растрепаны еще больше, чем обычно, а под глазами залегли темные тени после бессонной ночи. После очередной ночи, когда он пытался бороться с собой, но в итоге снова с позором капитулировал перед горячими, бредовыми мечтами о Томе. Окончательно вымотанный постоянным чувством вины, внутренним разладом и хроническим недосыпом, Гарри механически заполнял графы в толстом гроссбухе. Ему казалось, что если он моргнет чуть дольше обычного, то попросту рухнет лицом на страницу, прямо на чернильную запись: «Череп единорога, Албания, 1 шт.». Перо царапало пожелтевший пергамент, оставляя за собой неровные, прыгающие каракули, («Гарри, почему у тебя такой отвратительный почерк? В Американских школах что, не уделяют никакого внимания каллиграфии?»), но его мысли были далеко. Они метались, как летучие мыши в тёмной пещере: от вспышек гнева при воспоминании омерзительной клеветы Реддла о Хагриде и Дамблдоре — к предательскому огню, разливавшемуся по венам при мысли о том, как его пальцы касались кожи, поправляя Гарри воротник. От яростного самоосуждения за то, что он за два месяца никак не приблизился к дневнику — к навязчивому, подробному воспоминанию своих фантазий предыдущей ночью. Мысли о том, что Реддл, с его дьявольской проницательностью, уже догадался или вот-вот догадается о том, что его мучает, душевного спокойствия тоже не добавляли.  — Какое сегодня число? — бросил в пространство Гарри, надеясь, что голос не выдаст его внутренних терзаний.  — Пятнадцатое, — тут же ответил Том, не отрываясь от своего списка. «Пятнадцатое… пятнадцатое…» — машинально пробормотал Гарри себе под нос, тщетно пытаясь заставить уставший мозг сосредоточиться. Его рука, действуя на автопилоте, вывела в графе: «Получено 15 сентября…» Перо замерло, и Гарри, подавив зевок, закончил: «…1998 года». Он даже не заметил ошибку. Отложил перо, снял очки и устало потёр глаза, снова мысленно погрузившись в пучину внутренней гражданской войны. Легкие, бесшумные шаги приблизились сзади. Гарри вздрогнул, когда над его плечом нависла знакомая тень. Том потянулся к склянке с порошком драконьего когтя, что стояла на  полке над столом Гарри и бросил рассеянный взгляд на его раскрытую книгу. Его движение замерло. Глаза, скользнувшие по строчкам, остановились на дате. — Дааа, Гарри… — протянул у него над ухом Том с дружеской иронией, — У нас в магазине бывают товары либо очень древние, либо очень редкие, но чтобы из будущего! Такого еще не было. — Он указал изящным пальцем на роковую цифру. — Или в Америке принята какая-то особая система летоисчисления? Сердце на секунду замерло, а затем заколотилось с бешеной силой. Адреналин хлынул по венам, бросая в холодный пот.  Девяносто восьмой год! Идиот! Что могло быть глупее?! — О, чёрт, — Гарри попытался изобразить смех, — даже не знаю, как так получилось.  Он схватил перо и с силой, едва не порвав бумагу, зачеркнул число, сверху выведя правильное «1945». Рука дрожала. Как же он мог так облажаться! Том все не отходил. Он наблюдал за суетой Гарри с лёгкой, непроницаемой улыбкой. Его взгляд скользнул с перечёркнутой даты на покрасневшие уши Гарри, на сжатые на пере пальцы, на побелевший от напряжения шрам на руке в виде слов «Я не должен лгать». — По-моему, тебе нужно проветрить голову, Гарри, — снова раздался над самым ухом голос Тома, — Ты выглядишь так, будто готов уснуть в обнимку с этим гроссбухом. Сейчас как раз обед, можешь выйти прогуляться.  — Я в порядке, — буркнул Гарри, поспешно отодвигаясь вместе со стулом, который с противным скрежетом проехался по полу. — некогда мне гулять… обойдусь сэндвичами и чаем, как обычно. — В порядке? Ты только что чуть не отправил череп единорога в будущее, — Том властно захлопнул гроссбух прямо перед его носом, едва не прищемив пальцы. — Твоя сосредоточенность сейчас равна нулю, а мне не нужны ошибки в учете товара. Если ты напортачишь в расчетах, мистер Боргин тебя не похвалит. Идем, приказываю тебе как начальник. Нам обоим не помешает нормальный горячий обед. Гарри, всё ещё испытывающий остаточное, тлеющее раздражение после их прошлых споров и особенно после мерзкого вранья  Реддла, хотел было отказаться. Но мысль о дурацкой ошибке с датой не давала ему покоя, и он надеялся что болтовня за обедом сможет отвлечь Тома от слишком пристального обдумывания этого факта.   — Ты же терпеть не можешь забегаловки в Лютном, — напомнил Гарри, — постоянно говоришь, что в них подают помои, а по каждому второму посетителю плачет Азкабан. «Хотя кто бы говорил» Том едва заметно усмехнулся, и эта мимолетная, искренняя улыбка заставила сердце Гарри предательски пропустить удар. Улыбка делала проклятого Реддла еще красивее, и это было просто нечестно и возмутительно. — «Дырявый котёл» в этот час должен быть почти пуст, — сказал он, и прежде чем Гарри успел что-либо возразить, Том крепко взял его за руку. Магазин исчез в резком хлопке аппарации, они упали в душную темноту, а через мгновение уже стояли на тесном заднем дворике «Дырявого котла», среди хлама, пустых пивных бочек и обрывков старого «Ежедневного пророка». Вопреки ожиданиям Тома, внутри «Дырявого котла» было, как всегда, людно и шумно. Он был не слишком доволен этим обстоятельством и потому выбрал самый уединенный столик в глубокой тени за выступом стены, подальше от камина, где группа подвыпивших волшебников в поношенных островерхих шляпах громко спорила о падении курса галеона. Гарри заказал себе привычную кружку сливочного пива, а Том, после секундного колебания, выбрал вариант с имбирем, чем всколыхнул в душе Гарри болезненное воспоминание о Гермионе. Оба заказали на обед жаркое, которым славился этот паб.  Как только перед ними появились тяжелые кружки, увенчанные пышной пеной, Гарри не выдержал и сделал большой глоток. Сладкий, пряный вкус ирисок и масла мгновенно согрел его, заставляя мышцы плеч впервые за день расслабиться. — Неплохо, — признал Том, тоже отхлебнув и теперь глядя на свою кружку с легким пренебрежением эстета. — Хотя, стоит признать, по-настоящему безупречное сливочное пиво всегда было прерогативой Хогсмита. Это небольшая деревенька неподалеку от моей школы. Там был паб под названием «Три метлы» — они держат свой стандарт качества десятилетиями. Помню, в зимние выходные там яблоку негде было упасть от студентов. Да и преподаватели не брезговали заглянуть туда и пропустить кружечку-другую. — Да, это точно… сливочное пиво там было — высший класс! — Гарри мечтательно улыбнулся, и перед его внутренним взором возник заснеженный Хогсмид, и их с Роном и Гермионой любимый столик в «Трех метлах».  Внезапно его словно облили ледяной водой. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. «Идиот! Какой же ты идиот, Поттер! Второй раз за один день!» — взвыл внутренний голос. Он резко выпрямился, едва не опрокинув кружку. Том смотрел на него — внимательно, не мигая, и в его темных глазах заплясали опасные искры интереса. — Я... — Гарри судорожно соображал, чувствуя, как у него горят уши. — Я имел в виду... что в Америке около нашей школы тоже было такое место... где варят сливочное пиво по старинным рецептам. Он схватил вилку и с остервенением вонзил её в сочный кусок мяса, стараясь не поднимать глаз. Но кожей он чувствовал, как Том склонил голову набок, продолжая сверлить его взглядом. — Как занимательно… а я думал, сливочное пиво — это исключительно наша, британская традиция… «Замечательно отвлек его от девяносто восьмого года. Просто великолепно» — Прости, я сегодня совсем не соображаю, что несу, — вздохнул Гарри, устало потирая лоб. — Голова как этот самый дырявый котел. — Я заметил. Не выспался? — Том изящно отставил кружку, и его длинные пальцы замерли на столе в опасной близости от руки Гарри, — и по-моему, ты пребываешь в этом состоянии уже несколько дней подряд. Выглядишь каким-то рассеянным и утомленным.  — Ну да, — буркнул Гарри, сделав слишком большой глоток пива, и чуть не подавившись, — Иногда бывает трудно уснуть… — Что же тебе мешает?  — Том сверлил его взглядом так, будто хотел прожечь дыру. — Ну, знаешь, всякие мысли... — Гарри сжал вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели, а щеки залил румянец. — О том, о сем. О жизни, о будущем... в общем, всякая обычная чепуха. Ему вдруг стало казаться, что даже без легилименции, только по выражению его лица и покрасневшим щекам Реддл догадается, какие именно мысли и о ком не дают ему ночью покоя.  Однако Том расценил его замешательство иначе. — Или, может быть, тебе не дает спать не что-то, а кто-то? — его голос был ровным и ироничным, но подняв на него взгляд, Гарри чуть не выронил вилку. В глазах Тома бушевала настоящая буря. Гарри заметил, как хищно раздулись его тонкие ноздри, как напряглась челюсть, и как едва заметно подрагивают кончики бледных пальцев на салфетке. Всё в его облике кричало о том, что он едва сдерживает бешенство. Но ведь они не спорили о чистоте крови, не обсуждали Дамблдора или вопросы бессмертия. С чего бы Реддлу приходить в такую ярость от простого упоминания о бессоннице? И тут до Гарри дошло. Осознание обрушилось на него, точно ледяной водопад, выбивая воздух из легких. Он что, ревнует?! Том взбесился от одного только предположения, что сон Гарри крадет кто-то другой. В его взгляде читалась не просто ревнивая досада, а страшная готовность найти и стереть с лица земли любого, кто посмеет посягнуть на то, что Реддл считал своим. Гарри выдавил из себя улыбку. Если бы Том только знал, что он проводит свои бессонные ночи, задыхаясь от мыслей о нем, зажатый в тиски между ненавистью и этим проклятым, болезненным влечением! — Нет-нет, просто бессонница, — пожал он плечами, стараясь вложить в ответ максимум скуки и минимум эмоций, — у меня она еще со школы. Иногда возвращается. Ничего особенного. — Да, у меня тоже иногда бывает, — ответил Том и ярость в его глазах несколько поутихла, но он по-прежнему смотрел на Гарри с некоторым подозрением, словно пытаясь определить, лжет тот или нет. — Если хочешь, я завтра принесу тебе из своих запасов зелье сна без сновидений. Отличная вещь. — Буду признателен, — улыбнулся Гарри.  И все-таки реакция Реддла всего лишь на простую догадку о том, что в жизни Гарри мог появиться кто-то другой, была чрезмерной и пугающей. Его жажда обладания не знала границ, и Гарри отчетливо осознал: для Тома с его извращенными понятиями обо всем, «любить» или «ценить» означало взять в рабство, а потом уничтожить всё и всех, что мешало бы единоличному владению.  Гарри почувствовал, как внутри закипает возмущение. А с какого, собственно, перепуга Реддл возомнил, что вообще имеет право задавать такие вопросы и смотреть на него так, будто Гарри — его личная собственность, на которую только что посягнул вор? Потому что они один раз пообжимались в подсобке? Поели мороженое? Они даже ни разу не целовались по-настоящему, не считая того мимолетного поцелуя в щеку! К тому же у Тома есть преданный пес Лестрейндж в браслете с шипами вместо ошейника, который ради него кидается на людей в подворотнях. Вот на нем пусть и упражняется в своем болезненном чувстве собственности! К своему счастью, Гарри не подозревал, что Том уже все решил и мысленно присвоил его себе. А если уж Тому хотелось что-то заполучить, то он вцеплялся в это мертвой хваткой и не собирался ни с кем делиться.  Он был намерен стать единственным солнцем в его небе, единственной мыслью в его голове и, само собой, единственным человеком в его постели.