Резонанс

Вдруг пепел, лежавший в сундуке, взвился вверх мощным чудовищным смерчем, смешиваясь с окружающим песком. Горячий ветер хлестал Гарри в лицо, и он с трудом, зажмуривая глаза, нащупал рядом свои очки, отряхнул их от песка и водрузил на нос. Какая-то сила будто прижимала его к земле, но преодолевая сопротивление, он смог немного приподняться на локтях. Высоко над сундуком, в небе, из облака пепла и песка соткалось исполинское нечто. Огромные кольца призрачного чешуйчатого золотого тела взметнулись к небу; это был колоссальный змей с тремя головами, Нехебкау, древний страж врат Загробного мира, что внушал ужас самим фараонам. Три пары его глаз светились мертвенным светом, будто погребальные костры. Гарри в ужасе уставился на него, но чудовище не удостоило его даже взглядом; всё внимание змея было приковано к распластанному на песке Тому, все еще судорожно сжимающему в руке обсидиановое сердце. Нехебкау заговорил. Гарри чувствовал, будто слова на парселтанге врываются прямо в его разум, и вместе с тем они громом доносились извне, со всех сторон этой бескрайней пустыни. В шипящем голосе древнего змея звучал и шелест песков над опустевшим некрополем, и скрип весов в Чертоге Двух Истин, и крики грешников из самой глубины Дуата. — Ты… — голос божества был полон гнева, а три пары глаз взирали с презрением на перекошенное от ужаса лицо Тома, который на фоне исполинского змея казался маленькой игрушечной фигуркой, упавшей в песок, — ничтожный червь, как ты посмел приползти к источнику Вечности с разбитым кувшином?!  Я вижу, что ты сам расколол свое сердце, глупый мальчишка! Великая Маат отринет его, даже не возложив на весы! Гарри похолодел, догадавшись, о чем говорит Нехебкау. Древний привратник Дуата сразу увидел, что душа Реддла неполноценна, и уже искалечена созданием крестражей! Том дернулся, пытаясь отбросить от себя амулет, его лицо исказилось от нечеловеческой боли и ужаса, но пальцы словно прилипли к камню. Черное сердце жадно впитывало кровь, которая сочилась из его ладони, из того самого разреза, который Том сделал для ритуала.  Гарри с ужасом заметил, как кожа на изящных пальцах Тома, сжимающих амулет, становится безжизненной и серой. Пальцы неестественно удлинялись, суставы стали узловатыми и уродливыми, а ногти потемнели и вытянулись, прямо на глазах превращаясь в хищные, острые когти. Проклятие древнего божества поднималось выше по кисти, к предплечью, оставляя за собой след восковой, серой кожи — точно такой, какую Гарри видел у Лорда Волдеморта на кладбище в Литл-Хэнглтоне. Змеиные лики склонились ниже, их золотое сияние выхватило из темноты бледное, искаженное мукой и страхом обезумевшее лицо Тома. Глаза-костры вспыхнули ярче, отражаясь в его расширенных от ужаса зрачках. — Ты возжелал похитить мое Сердце, жалкий вор, не имея своего! Ты изгнал из своей души солнце любви и луну сострадания. Ты берешь, но не даришь. Ты владеешь, но не любишь. Ты говоришь со змеями, но забыл язык живых. Ты возмечтал стать богом, не желая познать, что значит быть человеком! Голос Нехебкау рокотал, как гром: — Солнечная ладья не для таких, как ты! Она несет в благодатные Поля Иалу лишь цельные души! Души, которые прошли чрез горнило жизненных тягот и страданий, но не обратились злобными шакалами! Души, которые сохранили в себе любовь и готовность жертвовать собой!  Реддл хрипел, пальцы его свободной руки судорожно скребли песок, в бесполезной попытке отползти, скрыться, вырваться из этого безумного кошмара. Его мнимое величие рассыпалось в прах перед невероятной мощью древнего божества. Нехебкау, один из пантеона справедливости суда Осириса, видел как на ладони растерзанную душу Тома, всю низость его стремлений и неблаговидность поступков.  — Жрецы древности и Великие фараоны сквозь мое Сердце тянулись к солнцу Ра, чтобы светить людям и миру. Ты же, жадный мальчишка, возмечтал затмить солнце, и стать живым воплощением Апопа, Змея Хаоса. Ты уже обагрил руки кровью невинных и готов убивать еще и еще, лишь бы твое ничтожное «я» длилось вечно. Ты жаждешь бесконечного царства тьмы, чтобы веками лицезреть в глазах рабов страх и отражение собственной непомерной гордыни. Змеиные тени сомкнулись вокруг Тома удушающим кольцом, и их золотое сияние стало невыносимым. Гарри заметил, как из груди Реддла потянулась дрожащая серебристая дымка, которую жадно заглатывали три пасти Нехебкау с острыми, как у кобры, клыками. Во взгляде Тома был беспомощный детский страх перед чем-то, что нельзя уничтожить, обмануть или подчинить. Тень змея росла, становясь все более материальной и гневной.  — Ты осквернил свою душу, жалкий червь! Ты расколол священный сосуд жизни! Нехебкау отвергает ущербных! Ты будешь вечно корчиться и скулить, валяясь в песке у врат Чертога Истины. Ты не достоин не только вечности, но и жизни. Так растворись в песках! Лицо Тома исказилось от запредельной боли, а тело выгнулось дугой. Его глаза закатились, на посиневших губах выступила пена, а тело начала бить крупная дрожь. Это было похоже на предсмертную агонию. Гарри с ужасом смотрел на то, как Нехебкау вытягивал из Тома жизнь. Он нащупал в кармане палочку, но против древнего исполинского змея она была не более чем бесполезной зубочисткой. Гарри чувствовал исходящий от Нехебкау холод небытия,  ненасытной пустоты черной ночи. Тепло жизни растворялось в леденящей душу тоске, радость тонула в глубоком омуте отчаяния, и призрачный голос в голове шептал, что сопротивление — лишь признак безумия. Вдруг с посиневших губ Тома слетел хриплый, едва слышный стон, в который он вложил последний остаток своих сил и гордости, превратившийся в мольбу: — Гарри...  В этом шепоте звучало жалкое, бесконечное одиночество существа, в страхе стоящего на самом краю бездны и в слепом отчаянии тянущего руки к единственному, кто был рядом. Гарри больше не рассуждал и не медлил. Для Поттера всегда существовал лишь один закон: тот, кто просит помощи, должен её получить. Пусть это и враг, которого ты сам приговорил к смерти. Нужно было срочно что-то придумать, чтоб вырвать Тома из лап разгневанного божества, пока оно не выпило из него жизнь без остатка…  Безумная, шальная мысль искрой вспыхнула в мозгу Гарри. Этот холод, высасывающий из души радость… он что-то напоминает… Гарри попытался собрать волю в кулак, не поддаваясь накатившему отчаянию. Он просто обязан прямо сейчас вспомнить что-то по-настоящему доброе, светлое и искреннее. Родители? Но их образ был далеким и туманным, размытым годами горя. Сириус… на ум шла лишь злость и страшное отчаяние после его потери. Джинни, Рон и Гермиона, друзья… память о них тонула в чувстве вины.  Леденящее душу отчаяние накатило новой волной. Он просто не мог! Сейчас он был слишком пуст, слишком измотан, слишком… несчастен. И вдруг, сквозь ледяную мглу, в груди вспыхнул маленький теплый огонек, как спичка на холодном ветру, как окошко дома среди темного зимнего леса. Ему вспомнилось кое-что глупое и личное, но при этом воспоминании сердце сжималось от нежности. Осенний вечер после обычного дня в магазине. Прохладный ветер, пахнущий опавшей листвой и пряным дымом. Он сидит за столиком в кафе у Фортескью, и ест глупое клубничное мороженое, которым угостил его Том, сидящий напротив, в качестве «старомодного извинения». Его щеки болят от смеха после рассказа Тома о том, как Слагхорн однажды перебрал огневиски, отмечая победный матч по квиддичу, и пустился в пляс вместе со студентами в гостиной Слизерина. Потом они спорили о каких-то пустяках, и Том улыбался своей настоящей, теплой улыбкой, и его темные глаза смеялись, отражая мягкий свет свечей. Взгляд Тома на его губы одновременно и смущал, и сводил с ума. Гарри забыл в тот момент, что человек, сидящий напротив, был молодым лордом Волдемортом. Это был просто Том — дерзкий, умный, невыносимо красивый парень, с которым было… легко. Весело. Счастливо. Гарри подумал тогда, что в иной жизни мог бы в него влюбиться. В тот самый день в его душе впервые вспыхнула нелепая искра надежды и будущее на миг показалось ему не темным тупиком, а открытой дорогой. Воспоминание было горько-сладким, но в его сердце все еще горел чистый свет того счастливого момента. Тогда судья внутри него замолчал, и остался Гарри. Просто Гарри. Этого оказалось достаточно.  — Экспекто патронум! — выкрикнул он, направив палочку в сторону Нехебкау, вкладывая в заклинание всю силу, все сострадание, всю немыслимую нежность к врагу, который лежал сейчас рядом, умирая. Палочка в руке Гарри вспыхнула теплым, живым серебром. Свет, рожденный из памяти о мимолетной, украденной у судьбы радости, выплеснулся из нее серебряным потоком, превращаясь в гордого величественного оленя, который казался воплощением дикой и несокрушимой благородной силы. Его рога, подобные ветвям, отливали мягким жемчужным светом. Он промчался через пустыню, и там, где разливался его свет, черно-золотое марево Нехебкау рассеивалось, словно ночь перед рассветом. Олень встал между Томом и древним божеством, подняв величественную голову, и его свет ударил прямо в сплетение змей. Свет патронуса и тьма Нехебкау на мгновение сошлись в немой схватке.  И тьма отступила.  Олень тряхнул головой, с него осыпался дождь из светящихся искр, разрывая связь между Томом и амулетом.  Изуродованная рука Тома, наконец свободная, судорожно дёрнулась и упала на песок. Обсидиановое сердце с глухим стуком отскочило обратно в сундук, в свой пепельный саркофаг. Гигантская змеиная тень взметнулась, шипя, ее пустые глаза обратились к светящемуся зверю. Голос Нехебкау зазвучал снова, но теперь в нем не было гнева, лишь вековая мудрость: — Я вижу тебя, несущий Свет… ты пришел из конца его пути, чтобы осветить начало. Ты даруешь милосердие тому, кто презирает его. Я отпущу вора, ибо воля твоя сильнее древнего закона, Хозяин Смерти. Но помни: свет, вошедший во тьму, либо рассеет её, либо сам будет поглощен ею. Тень Нехебкау медленно исчезала, растворяясь в ночи, песок и пепел плавно осели на землю, и крышка сундука захлопнулась с тяжелым грохотом, обрывая гул вечности. Пространство дрогнуло и сжалось; бескрайние пески Египта и чужие созвездия над головой рассыпались, как обветшавшие картонные декорации старого театра; реальность вернулась в свои привычные границы.  Гарри почувствовал, как холодный каменный пол подвала больно врезается ему в спину. Голова гудела, все тело болело так, будто он тренировался часов пять кряду на квиддичном поле. Воздух снова стал спертым и сырым, и дрожащий шарик люмоса освещал знакомые стены. Серебристый олень, выполнив свою миссию, медленно растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое свечение.  Вскоре погасло и оно. Тишина вокруг была оглушительной. Гарри, тяжело дыша, приподнялся и сел, потирая ушибленный затылок. Сундук стоял на своём месте. Его крышка была плотно захлопнута, словно ее никогда не открывали. Ни песка, ни звезд, ни змея. Только Том. Он лежал рядом без сознания и казался непривычно хрупким, с безвольно запрокинутой назад головой и прикрытыми дрожащими ресницами. Цвет лица его был мертвенно-бледным, а рука, которой он прикоснулся к амулету, выглядела просто жутко. Кожа на ней почти до локтя стала пепельно-серой, сухой и восковой, а пальцы с длинными когтями застыли в скрюченной, хищной судороге. Тяжелое золото кольца Гонтов впивалось в серую плоть. Это была уже не холеная рука красивого, надменного юноши. Это была рука монстра. Рука Лорда Волдеморта. Метка, которую нельзя было скрыть — клеймо его собственной жадности и безумия. Но главное — он еще был жив, хотя его дыхание едва угадывалось. Гарри подполз ближе, сел рядом и осторожно приподнял и уложил голову Тома себе на колени, убирая со лба прилипшие от пота темные пряди. — Зачем ты схватил его, придурок... — прошептал он осипшим голосом, — Тебе мало было того, что ты уже с собой сотворил? Он судорожно выхватил палочку, пытаясь вспомнить хоть одно диагностическое заклинание. Прошептал формулу, но ничего не вышло — в воздухе над грудью Тома лишь зависло блеклое, серое облачко, которое тут же растаяло. Гарри задумчиво нахмурился; все эти целительские штучки никогда ему не давались. А может быть, амулет Нехебкау настолько подавил всё вокруг, что даже простейшие чары получались с трудом. В любом случае, Тому нужно в больницу. И чем скорее, тем лучше.  Сострадание, острое и болезненное, как укус змеи, пронзило его душу. Гарри знал, что этот человек сделает в будущем. Он знал, что эта серая рука будет сжимать тисовую палочку, убивая его родителей. Но сейчас перед ним лежал еле живой юноша, который только что заглянул в бездну и едва не остался в ней навсегда. Гарри протянул руку и осторожно коснулся щеки Тома.  — Том... — позвал он,  — Том, очнись. Всё закончилось. Том вздрогнул, но этот порыв был настолько слабым, что Гарри ощутил его лишь кончиками пальцев. Ресницы его затрепетали и он медленно приоткрыл глаза. Во взгляде Тома не осталось ни гордости, ни силы — только мутная, сонная одурь человека, балансирующего на краю небытия. Он смотрел на Гарри, но казалось, не видел его, словно всё еще тонул в зачарованных песках. Дыхание было слабым и поверхностным — лишь легкое движение воздуха меж посиневших губ. — Том? — еще раз тихо позвал Гарри. Глаза Тома медленно, с огромным трудом, сфокусировались на его лице. В них промелькнуло узнавание и еще что-то неуловимое — может, стыд, а может, просто боль. — Том, ты слышишь меня? — Гарри сжал его плечо, отчаянно пытаясь удержать его в реальности. — Тебе нужно в больницу, тебе срочно нужна помощь колдомедиков. Давай, я аппарирую тебя в Мунго прямо сейчас, только держись за меня крепче. При упоминании больницы Том захлебнулся вдохом, и его правая, здоровая рука вцепилась в запястье Гарри. Хватка была слабой, но в ней чувствовалось прежнее, отчаянное упрямство и гордость. Он попытался отстраниться, но лишь беспомощно дернулся на коленях Гарри, как раненая птица. Том зажмурился, справляясь с приступом боли, которая, судя по тому, как дернулись его губы, была невыносимой. Каждый вдох давался ему с трудом, грудная клетка едва поднималась под тонкой тканью рубашки. Губы Тома чуть заметно шевельнулись. — Не... смей, — выдохнул он и закрыл глаза. Эти слова дались Тому ценой невероятного усилия, вытянув последние крохи сил, которые не успел сожрать Нехебкау. И даже в таком состоянии он всё еще пытался приказывать! Том снова распахнул веки и постарался поймать взглядом взгляд Гарри. Его губы чуть заметно шевельнулись и Гарри пришлось склониться, чтоб расслышать:  — Домой… Шепот оборвался, и рука, так отчаянно цеплявшаяся за запястье Гарри, бессильно соскользнула на каменный пол. Он снова провалился во тьму, оставив Гарри один на один с тишиной подвала и эхом своих слов. — Домой... — задумчиво повторил Гарри, чувствуя, как внутри всё протестует.  Это глупо! По-хорошему, не надо его слушать, и следует отправиться в больницу. Это было бы правильно. Разумно. Но Гарри медлил. Во-первых, Том был сейчас действительно слаб для аппарации. Расщеп может просто убить его. А во-вторых… он ведь сознательно запретил Гарри это делать. Даже сейчас, будучи едва живым, Реддл продолжал диктовать свои условия. — Хорошо, Том, — со вздохом сказал Гарри в пустоту подвала, поднимая палочку, — Мы пойдем домой.