Резонанс

— А Волан-де-Морт так никогда и не узнал о Дарах Смерти?

— Думаю, что нет. Ведь он не узнал Воскрешающий камень, когда превращал его в крестраж. Но даже узнай он о них, Гарри, я сомневаюсь, что его заинтересовало бы что-нибудь, кроме палочки. Он подумал бы, что не нуждается в мантии-невидимке, а что до камня, кого он стал бы возвращать из царства мертвых? Он боится мертвых. Он ведь никого не любит.

Гарри Поттер и Дары смерти

Д. К. Роулинг

Тому всегда было мало. И теперь, когда он, наконец, разделил постель с Гарри, вместо ожидаемого удовлетворения испытывал все большую жажду. С каждым днём, с каждой ночью, с каждым прикосновением и поцелуем это желание обладания разрасталось в нём, как лесной пожар, требуя новых территорий, подтверждений и завоеваний.  — Мне мало просто ласк, Гарри, — добавил Том тихо, но в его голосе звучала уверенность человека, который точно знает, чего хочет,  —  Мне мало твоих рук, мало твоих губ.  Даже когда ты встаешь передо мной на колени… это восхитительно, я обожаю твой рот, но этого все равно недостаточно. Я хочу большего. Я хочу обладать тобой полностью. Гарри знал, что рано или поздно это случится, но все равно оказался не готов, что Том именно сегодня заговорит об этом. — Ты хочешь... — начал он, но голос сорвался, и пришлось начинать заново и это было как-то неловко, — Ты хочешь… меня? По-настоящему? — Мерлин, какую глупость он сморозил. Еще и заикается как стеснительный девственник.  — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю… — Том снова провёл когтями по его груди, уже сильнее, оставляя тонкие красные полосы, и Гарри зашипел от смеси боли и удовольствия. — Я хочу сделать тебя своим, Гарри. Пальцы Тома властно сжали его уже твердый член.  — Ты ведь хочешь этого не меньше, чем я, — констатировал он довольно, проводя большим пальцем по головке, собирая выступившую смазку. Потом начал плавно двигать рукой,  дразняще сжимая ладонь. — Том... пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Том остановился, и Гарри заскулил от отчаяния. — Скажи. Я хочу услышать это от тебя. Хочу знать, что ты просишь меня об этом сам. — Я хочу тебя, — Гарри задыхался, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Хочу, чтобы мы... сделали это. — Вот так, — Том улыбнулся довольно. — ну раз ты так просишь, Гарри… так умоляешь… — Ты просто невозможный, Реддл… Том прижал его к матрасу и попытался окончательно подмять под себя, но в душе Гарри шевельнулся привычный упрямый протест против Томовой диктатуры. Он толкнулся бедрами вверх и уперся ладонями в его грудь, стараясь перевернуть Тома на спину, так что всё это стало похоже на какую-то нелепую борьбу.  — Но почему ты… сверху? — выдохнул Гарри, краснея, — вообще-то я тоже хочу тебя взять.  Том приподнял брови и усмехнулся со знакомой искрой превосходства, которая всегда заставляла Гарри беситься и желать его одновременно. Когтистая рука Тома сжалась на его бедре так сильно, что завтра там наверняка расцветут синяки. — Усмири свою воинственную натуру, мой милый Гарри, — промурлыкал он, — Мы не на дуэли. Дело исключительно в том, что у меня есть опыт, в отличие от твоего девственного пыла. Я знаю, что и как нужно делать.  Гарри почувствовал укол ревности. У Тома есть опыт. Он, конечно, понимал это и раньше, но лишнее напоминание было не слишком приятно. Гарри открыл рот, чтобы поспорить, но Том приложил палец к его губам.  — Да знаю я, что ты не девственник и у тебя все было с каким-нибудь глупыми, влюбленными девчонками, — яркие губы Тома скривились в презрительной гримасе, потому что он тоже чувствовал жгучую ревность к этим призракам прошлого, — но это совсем другое.  Я знаю, как правильно брать то, что принадлежит мне, — промурлыкал Том ему на ухо. — Во-первых, я не вещь, чтоб тебе принадлежать! — тут же привычно вскинулся Гарри, — а во-вторых, имей ввиду, Реддл! Тогда в следующий раз я возьму тебя, и это не обсуждается, — в его голосе звучала такая дерзкая уверенность, что Том на мгновение опешил. — Неужели посмеешь? — усмехнулся он, скрывая за усмешкой свое смятение. — А с чего бы мне не посметь?! — в зелёных глазах вспыхнул вызов, — Может, ты меня с кем-то путаешь?  С кем-то из своих послушных пожирателей смерти? Я трахну тебя, Реддл, и поверь, ты будешь визжать подо мной не хуже этих «глупых девчонок»!  Том рассмеялся, но Гарри отметил, что на его бледных щеках вспыхнул румянец. — О, Гарри, — ответил он, склонив на бок голову, — Как же я люблю эту твою дерзость. Как меня возбуждает, когда ты злишься и рычишь на меня. Тебе это так идет. Надо почаще выводить тебя из себя… — В следующий раз я заставлю тебя пожалеть об этом! — Обещаешь? Потому что я, знаешь ли, очень хочу, чтобы меня заставили пожалеть, — промурлыкал он, с улыбкой приподнимая брови, и Гарри поклялся себе, что в следующий раз сделает так, чтобы этот невыносимый, высокомерный Реддл потерял весь свой хваленый контроль. — Сам увидишь! Когтистая рука легла на его горло — слегка сжимая, обозначая право собственности.  — Договорились. Но сегодня ты отдашься мне. Я слишком долго этого ждал. Я буду у тебя первым… а это значит — что бы ни случилось, где бы ты ни был — часть меня всегда будет с тобой, — прошептал Том прямо в ухо, и от его горячего дыхания и пророческих слов по позвоночнику Гарри пробежали мурашки. Язык Тома скользнул по шее, оставляя за собой влажную, жаркую дорожку.  Гарри выгнулся навстречу, его дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, хриплые вздохи. Он хотел привычно возразить, но все слова забылись, когда Том провёл языком по его соску, обводя медленными, мучительными кругами, а потом слегка прикусил. Он потянулся было к палочке, но отдернул руку, словно обжегшись, и сдавленным голосом попросил Гарри наколдовать смазку. Том явно знал, что делает. И эта его уверенность только усиливала противоречивые чувства Гарри: желание переступить последнюю черту между ними и страх окончательно потерять себя. — Расслабься, — прошептал Том, легко целуя его в губы, — Я не причиню боли. Гарри закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Тома скользят между его ягодиц — сначала легко, кругами, разминая, потом один палец осторожно надавил, вошёл внутрь. Мысли Гарри беспорядочно метались: «Это его, его пальцы, те самые, которыми он держит палочку, когда творит проклятия… когда убивает…теперь эти пальцы внутри меня… и ласкают меня так нежно.» Том двигался медленно, мучительно медленно, внимательно наблюдая за каждым его вздохом и реакцией. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но не подчиниться его гипнотическому голосу было невозможно. — Не отводи взгляд. Я хочу видеть твои глаза, когда буду брать тебя. Гарри послушался. Глаза Тома стали почти чёрными от расширенных зрачков, в них плескалась не только знакомая алчность, граничащая с одержимостью, но и хрупкая нежность, которую, кажется, сам он едва ли осознавал. Второй, а потом и третий палец скользнули следом, растягивая, подготавливая, и Гарри зашипел от смеси боли и удовольствия. Том остановился, давая привыкнуть, а потом начал ритмично двигать пальцами, найдя ту самую точку внутри, от прикосновения к которой Гарри будто прошибало от удовольствия электрическим током. Каждый раз, когда он начинал терять контроль, когда он приподнимал бедра, требуя большего, Том нарочно замедлялся, мучая его с садистским удовольствием, будто напоминая: ритм задаёт он. Всё решает он. Гарри принадлежит ему.  — Том... — Гарри вцепился в его плечи. — Я здесь, — Том невесомо целовал его лицо, лоб, глаза, щеки, губы,  не переставая двигать пальцами внутри, — Я здесь, Гарри. Ты такой красивый... такой тесный, такой горячий внутри, и это все для меня, только для меня одного, только моё… моё… Гарри не мог больше терпеть эту сладкую пытку: — Я готов… давай… Дважды просить не пришлось. Том убрал пальцы, и на их месте Гарри почувствовал давление влажной и горячей головки. Гарри зашипел от жжения, когда член начал мучительно медленно входить внутрь, растягивая и заполняя. — Тише, — прошептал Том, целуя его в губы, успокаивая, но не отступая, продолжая двигаться, входя глубже. — Ты справишься. Ты примешь меня всего. Потому что ты этого хочешь. Потому что я этого хочу.  Гарри заставил себя расслабиться.  Том медленно, но упорно, дюйм за дюймом, заполнял его, желая войти полностью, до предела. Когда он вошёл до конца, оба замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза и чувствуя, как время останавливается, как мир за пределами этой комнаты перестает существовать. Бедра Тома мелко дрожали от напряжения и удовольствия, от того, как невероятно тесно и горячо было внутри Гарри.  Он начал двигаться, сначала медленно и нежно, и каждый толчок сопровождался тихим, довольным стоном, которые он не пытался сдерживать. Он ни о чем не спрашивал и делал все правильно — быть может, тоже ощущал все эмоции Гарри. Когда первая боль отступила, Гарри сам толкнулся бедрами ему навстречу. Том стал двигаться все быстрее, вбиваясь в Гарри с животной силой, схватил его руки за запястья и прижал к матрасу над головой. Он жадно и яростно входил в него, нависая сверху, глядя в глаза, не позволяя отвести взгляд и закрыть глаза даже на секунду. — Скажи, Гарри, — потребовал он хрипло, толкаясь глубже, — Скажи, кому ты принадлежишь… — Тебе… — выдохнул Гарри, голос сорвался на стон, и он забыл о своей гордости, о своей миссии, забыл обо всем и говорил то, что чувствовал, — я твой, весь твой, всегда… навсегда… Том застонал от удовольствия, впитывая это признание; в его душе разлилось ликующее торжество хищника, загнавшего добычу. Не прекращая движений, он наклонился и снова взасос поцеловал Гарри в шею, оставляя красный след, метку, которая завтра превратится в синяк, и это было больно и сладко одновременно, и Гарри застонал, чувствуя, как внутри нарастает невыносимое удовольствие. — Никто другой никогда не будет внутри тебя, — шептал Том, — Только я. Только я, Гарри. Запомни эти слова, — в пылу страсти он, даже не заметив, перешел на парселтанг, — Я убью каждого, кто оссссмелиться приблиззится… Гарри выгнулся навстречу, ноги обхватили бёдра Тома, прижимая ближе, заставляя войти ещё глубже. Том потерял остатки контроля, толчки стали резкими и беспорядочными. Его рука скользнула вниз, обхватила член Гарри, лаская его в том же ритме, и это было слишком — слишком много ощущений, слишком много этого безумного, всепоглощающего удовольствия. — Кончи для меня, Гарри, — приказал Том, — покажи, что ты мой… Тело Гарри содрогнулось в долгой судороге, он закричал от невыносимого удовольствия, сперма выплеснулась, пачкая кожу, теплая и липкая. Это подтолкнуло и Тома к краю: он вонзился глубже, замер на мгновение, а потом излился внутрь с шипящим стоном.  Он не спешил выходить, оставался внутри, нависая сверху, прижимаясь лбом ко лбу Гарри, тяжело дыша, чувствуя, как постепенно затихают волны удовольствия, как дыхание выравнивается, как мир возвращается в свои границы. Гарри закрыл глаза, ощущая тепло Тома внутри.  В этот момент они оба почувствовали, что что-то важное изменилось навсегда, и назад дороги нет. — Ты мой, — прошептал Том снова, еще тише, — Мой, Гарри. А я не отдаю то, что принадлежит мне. Никогда. — он поцеловал его медленно и глубоко, будто запечатывая обещание. *** Ночи их текли одна за другой, сливаясь в непрерывную череду страсти, тепла и близости, которая стала для обоих такой же естественной, как дыхание. С того самого дня, как Гарри впервые лег с Томом в постель, они так и спали вместе, не обсуждая и не договариваясь. Флаконы снотворного зелья в ящике покрылись пылью.  Когда Том уставал особенно сильно, после долгих часов, проведённых за книгами, после безуспешных попыток колдовать и следующих за этим приступов отчаяния, которые он тщательно скрывал, он уже привычно забрасывал на Гарри руку и ногу, прижимаясь всем телом, словно пытался впитать его тепло и огненную магию прямо через кожу. Гарри ничего не спрашивал, не комментировал, просто обнимал в ответ и гладил по голове, пока глаза Тома не закрывались, а дыхание не становилось ровным и глубоким. Спал Том очень чутко. Стоило Гарри сделать резкое движение во сне, задеть его неосторожно коленом или локтем, и тот подскакивал мгновенно, хватаясь за палочку. Требовалось несколько секунд, чтобы он вспомнил, где и с кем находится, и понял, что он в безопасности. Гарри в такие моменты обнимал его, утягивая назад в теплоту одеял, и сонно шептал: «Все хорошо, Том. Я с тобой. Мы дома». Странно было называть домом эту маленькую квартирку над магазином темных артефактов, но сейчас для них, двух одиноких сирот, кажется, так оно и было. Нередко Том разговаривал или кричал во сне. Гарри просыпался от того, что он стонал или шипел на парселтанге; несмотря на потерю магической силы, эта способность у него не исчезла, будто и впрямь была в крови. Чаще всего это были фразы вроде «моё», «не отдам», «убью» или просто бессвязное шипение. Иногда Гарри слышал и свое собственное имя, которое Том бормотал во сне с разными интонациями. А еще он вечно мерз, и Гарри не мог удержаться и шутя называл его хладнокровной змеюкой; Том не спорил, а нагло заявлял, что змеям нужен внешний источник тепла, и снова с полным правом наваливался на Гарри, нагло грея об него ледяные руки и ноги.  Видимо, из-за того, что они все время были рядом, связь укрепилась и Гарри ощутил на себе не самый приятный её эффект. Он стал иногда видеть сны, точнее кошмары, Тома. Они просачивались в его разум, как яд, и он начал понимать пристрастие Тома к зелью сна без сновидений.  В темноте звучал пронзительный вой сирены, леденящий душу, и слышался топот десятков маленьких ног по каменным ступеням. Сидя в углу тёмного подвала на сыром полу, он сжимался в комок, заткнув уши, зажмурившись и уперевшись подбородком в острые коленки, и его со всех сторон окружал этот отвратительный, ненавистный детский плач, прерываемый отдаленным грохотом взрывов и криками воспитательниц. Он с ужасом понимал, что здесь, среди грязных магглов, в этом вонючем убежище, он не сможет воспользоваться своим главным оружием и единственной защитой. Магия под запретом до возвращения в Хогвартс! Если он вообще туда вернется… А бомбы падают всё ближе, и взрывы все громче, и страх — липкий, холодный как змея, страх смерти, заползает в душу и сворачивается там клубком навсегда. Гарри вскакивал с бешено колотящимся сердцем и с состраданием смотрел на спящего Тома. Тот никогда не рассказывал ему о пережитом, и только во сне эхо войны вырывалось наружу. Войны, которую Гарри знал лишь по фильмам и учебникам истории, а Том пережил на собственной шкуре. Иногда Гарри думал: а что, если Том тоже видит его сны? Зеленую вспышку, чулан под лестницей, погибших близких, горящий Хогвартс… самого себя в уродливом змееликом обличье, направляющего на Гарри палочку в Запретном лесу? Однако он никогда не упоминал ни о чем таком, а Гарри не хотел спрашивать. Сам он тоже не делился с Томом рассказами о его кошмарах, справедливо полагая, что его это не порадует. Но однажды Том сам заговорил на эту тему. Разворачивая за завтраком «Ежедневный пророк», который Фогги приносил каждое утро, он бросил невзначай: — Представляешь, Гарри, мне опять снилось, как ты меня убиваешь. Гарри замер с чашкой чая на полпути ко рту: — Что? — переспросил он хрипло. — Как ты меня убиваешь, — повторил Том со спокойной улыбкой, — мне частенько это снится. Причем убиваешь весьма изобретательно, должен заметить. То Авадой, то ножом, то стреляешь из маггловского оружия, то душишь подушкой. В прошлый раз ты утопил меня в ванне — кстати, спасибо, теперь я буду с подозрением относиться к водным процедурам. — Том... — выдавил наконец Гарри, — тебе не кажется это… странным? Звучит как-то пугающе.  — Поверь, Гарри, — Том усмехнулся, — мне гораздо приятнее видеть во сне тебя, даже в качестве  моего убийцы, чем то, что мне снится обычно.  О, Гарри верил. И все же… в интуиции и проницательности Реддлу было не отказать. Или это тоже был отголосок их связи? — Когда ты только появился здесь, — продолжил Том задумчиво, откладывая газету и принимаясь за яичницу, — Лестрейндж прожужжал мне все уши о том, что ты опасен… что тебя подослали враги, чтобы меня убить. — Том усмехнулся, — в общем, что только не придумаешь из-за ревности. Наверное, этот бред и отложился где-то в подсознании. На самом деле это меня больше смешит, чем пугает. Когда ты в очередной раз собираешься меня убить, у тебя такое лицо, будто тебя заставили, а ты на самом деле не хочешь, но пафосно говоришь: «Прости, Том, но так надо!» — Он изобразил трагический голос и прижал руку к сердцу, — Это настолько в твоём духе, что я просыпаюсь и просто смеюсь в подушку.  — Том, это не смешно. Ты понимаешь, что это значит? Подсознательно ты считаешь, что я способен убить тебя. — Ты?! Меня?! — он фыркнул с таким искренним изумлением, будто Гарри только что предположил, что Фогги на самом деле Гриндевальд под обороткой, —  Я сомневаюсь, Гарри, что ты смог бы убить даже своего злейшего врага, даже если бы от этого зависела судьба всей Британии. В бою, в пылу сражения, защищаясь — может быть. Придушить подушкой? Никогда. Да ты же сам говорил, что не стоит переступать эту черту и прочее, — Том ухмыльнулся, всем видом демонстрируя презрение к подобной излишней принципиальности.  Гарри даже немного разозлило то, что Реддл читал его, как открытую книгу.   — И уж тем более у тебя не поднимется рука на такого хорошего мальчика, как я, — промурлыкал Том, отложив вилку и наклонившись к уху Гарри, — зато отлично поднимается кое-что другое, — он коснулся губами его шеи, а его длинный коготь по-хозяйски скользнул под резинку пижамных брюк, оставляя за собой дорожку мурашек. Гарри мягко перехватил его запястье: — Ты невыносим, Реддл. — Я восхитителен, — поправил Том, утягивая его в поцелуй. *** Как-то вечером Гарри принёс домой небольшую посылку, перевязанную вызывающе розовой шёлковой лентой, которую белоснежный филин бросил на порог лавки. Внутри обнаружилась записка, благоухающая тяжёлым сладким парфюмом:  «Милый Гарри, всё время вспоминаю ваш визит и то, как вам приглянулась эта книга. Надеюсь, она порадует вас, пока ваш друг Томми в далёких странствиях. С нежностью, Хэпзиба».  Под слоями золотистой папиросной бумаги скрывалось роскошное издание «Сказок барда Бидля», то самое, которое он так нахваливал во время их нелепого чаепития. — Ну что ж, Гарри, — Том горестно вздохнул, — признаю своё поражение. Кажется, ты окончательно отбил у меня миссис Смит. Мое элегантное очарование и изысканные манеры проиграли твоей напористости и этим твоим наглым зеленым глазам. Но не обольщайся — я ещё верну её расположение, когда встану на ноги!  — Ой, размечтался, — отмахнулся Гарри, — ты так жадно лапал ее чашу и медальон, что она прекрасно поняла, что тебя, Томми, интересует только ее золотишко. А вот я был искренен… женщины это чувствуют.  — Я тебя прокляну, Поттер!  — Не получится пока. — Я тебя укушу. — А этим меня не напугать, — Гарри потер шею, на которой до сих пор виднелись следы от ночных укусов Тома, когда тот в пылу страсти забывал или просто не желал контролировать себя. Они переглянусь и расхохотались. Гарри подумал, что никогда еще не видел, чтобы Том так искренне и беззаботно смеялся.  Через пару дней, когда книга Хэпзибы уже успела перекочевать на прикроватную тумбочку, Том вдруг попросил почитать ему вслух перед сном. И вот теперь, когда за окнами сгущалась вечерняя тьма, Гарри сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, и читал вслух, а Том лежал рядом, приобняв его и уткнувшись носом в его бок, и слушал. Гарри с тоской подумал, что наверняка в приюте никто не читал маленькому Тому сказок на ночь. Как никто не читал их и ему самому. Это было еще одно их странное и горькое родство. Гарри открыл страницу со «Сказкой о трёх братьях». Его голос ровно звучал в полумраке комнаты: — … Третьего же брата искала Смерть много лет, да так и не нашла. А когда младший брат состарился, то сам снял мантию-невидимку и отдал ее своему сыну. Встретил он Смерть как давнего друга, и своей охотой с нею пошел, и как равные ушли они из этого мира, — закончил Гарри.  — Красивая сказка, — прошептал Том, не поднимая головы, — но жаль, что это всего лишь сказка. Но если на мгновение представить, что это правда... Какой бы дар ты выбрал, Гарри? Гарри не собирался открывать Тому правду о дарах смерти, во всяком случае пока. Меньше знает — крепче спит. Впрочем, ответ на вопрос был очевиден: — Мантию-невидимку, — он подумал, как удивился бы Том, узнай, что она сейчас в этой самой комнате, — Она дает тебе свободу... иногда бывает позарез нужно стать невидимым, понимаешь? И вообще это самый мудрый выбор, так даже в книге сказано.  — Мантию? — фыркнул Том с презрением, закидывая руки за голову,  — Нет, Гарри, мантия — это ерунда. Вместо нее можно использовать дезиллюминационные чары. Камень вообще бесполезная вещь, кому сдались эти мертвецы… бррр… Бузинная палочка — вот истинное сокровище! Оружие, которое невозможно победить, которое дарует его обладателю невиданную силу! С ней ты сможешь делать всё, что захочешь, и никто тебя не остановит. Эх, хотел бы я владеть такой… Жаль, что это всего лишь детская сказка… Он говорил с таким мечтательным упоением, что Гарри стало не по себе. Невольно нахлынули воспоминания о том, с какой одержимостью лорд Волдеморт гонялся за этим даром, не гнушаясь убивать, пытать и даже разорить могилу Дамблдора. И Снейпа убил из-за нее.  «Том есть Том. И ничего с этим не поделаешь.» Эта фраза в последнее время стала личной мантрой Гарри, и он повторял ее всякий раз, чтобы успокоиться, когда в молодом Томе слишком ярко проступали до отвращения знакомые и ужасающие черты лорда Волдеморта. Гарри и сам не заметил, в какой момент перестал разделять в своей голове «Тома» из настоящего и «лорда Волдеморта» из будущего, и невольно смирился с тем, что, как ни крути, это один и тот же человек. Не зря ведь осколок души Волдеморта в нем так резонировал с душой Тома.  Со временем он свыкся с этой мыслью и она совсем перестала пугать его, став такой же привычной, как шрам на лбу.  *** Постепенно, день за днём, Том начал улавливать закономерность, которую отметил еще в самый первый раз: магия сильнее откликалась после их с Гарри близости. Не только физической, хотя после ночей, проведённых вместе, он просыпался особенно сильным, но и просто — когда Гарри был рядом, когда касался и целовал его, когда ласково называл, когда они разговаривали особенно откровенно. Когда Гарри смотрел на него этим своим невозможным, непонятным зеленым взглядом, Том чувствовал, как что-то теплое, чужое и одновременно такое родное, вливалось в его душу, заполняя пустоты и трещины, которые оставили убийства, крестражи и проклятие Нехебкау, и это не поддавалось никакому разумному объяснению. В такие моменты ему немного, хоть и слабо поддавались простейшие заклинания. Особого прогресса не было — он все ещё не мог сотворить ничего серьезнее люмоса или слабенькой левиосы, все еще чувствовал пустоту там, где раньше бурлила мощь, но и эти крошечные искры давали надежду.  Гарри и сам размышлял об этом ночами, когда Том засыпал у него на плече. Он точно не знал, как работает магия крестражей, но был уверен, что Том, сам не подозревая, черпает силу из осколков своей души, не затронутых египетским проклятием. В самом Гарри была часть его души, и он носил с собой ещё две, которые тоже тянулись к хозяину, отдавая ему силы, хотя Том и считал их уничтоженными. Быть может, сам Гарри был чем-то вроде проводника для силы двух других крестражей? Он не знал. Стыд и вина душили его. Он хотел рассказать о крестражах Тому. Хотел признаться во всём — кто он на самом деле, откуда пришёл и зачем. Но каждый раз, когда он открывал рот, слова застревали в горле. Гарри боялся, что, узнав правду, Том разочаруется в единственном человеке, которому открылся и доверился так, как никому в своей жизни. Чем больше Гарри тянул, тем сложнее становилось признаться. —  Знаешь, Гарри, каждый раз после ночи с тобой магия сильнее, — как-то раз утром задумчиво произнес Том, — Я сначала думал, что это из-за желания и сильных эмоций. Но не только… здесь  еще что-то другое, и я определенно это чувствую. Гарри внутренне похолодел, но предпочел отшутиться: — Не знаю, Том, но теперь я боюсь, что ты от меня вообще не отвяжешься. — Никогда, — серьезно ответил Том.