Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

"Я не отдам тебе детей,

Не трать напрасно бледный пламень,

Иди, Луна, холодный камень,

Не ждали ныне мы гостей.

Я вырву сердце у Луны,

Чтобы завладеть ее душой,

Я стану Волчьею Луною

На грани ночи и весны."

— Нет, нет... – в ужасе шепчет женщина. Её искажённое страхом лицо, обрамлённое белыми прядями, в тусклом свете ламп кажется до предела бледным. – Аль-Ахмар, упаси Селестия, не смей... — Руккхадевата, – прерывает её мужчина. Его острые черты сквозят болью и усталостью. Его руки, испещрённые рубцами и свежими язвами, дрожат, но крепко сжимают мерцающий силой Дендро сосуд. – Моя душа на последнем издыхании, и скоро ты станешь единственным божеством на этих землях. Раз так решили небеса, я прошу тебя, возьми его. Чтобы вести за собой народ, нужна сила, я и отдаю её тебе. Это моя последняя воля. Женщина принимает сосуд в свои руки и бережно прижимает его к груди, утирая слёзы. — А как же... как же пустыня? И ты... Как я могу тебя оставить? — Легко и просто, – усмехается он, сразу после давясь кашлем. – Ты умна, а теперь и сильна. Ты сможешь запечатать бедствие и сохранить эти земли... хотя бы ради неё. Что же касается меня... Апеп наконец дождалась исполнения сделки. — Не могу, не могу позволить тебя просто умереть. Аль-Ахмар... ты был хорошим, отличным правителем, а я... — Ты, только ты из нас была надеждой и опорой для своих людей. Я же разрушил всё, что возводил годами, погрузившись в поиски способа вернуть её к жизни. И погляди теперь, к чему это привело. Она активно замотала головой, выражая несогласие – надрывные рыдания пресекали любое возможность произнести хоть слово. — Я... я... Позволь... позволь х-хотя бы душу... сох-сохранить твою... Мужчина поднял на неё наполненный глубокой печалью взгляд бирюзовых глаз. — Лелеешь надежду, что я когда-нибудь вернусь? — Воз-возвращаешь мне мои же с-слова..? Я-я сказала тебе то же с-самое, когда... — Да, да, сказала. Делай, что хочешь, с моей душой, хоть сейчас вырви из тела, но, умоляю, только не дай этой земле погибнуть. Хотя бы ради неё. — А если... а если я смогу вернуть её, ты..? — Не сможешь. Я испробовал всё, любые доступные способы, и ни один не сработал. Остался последний вариант, но он... Прошу, не повторяй мои ошибки, не прикасайся к этой силе. Покончи с ней раз и навсегда. И она покончила. Запечатала бедствие, сохранила его душу, спасла его земли, его людей... Но больше у неё не осталось сил.

***

День этот начался максимально странно. Мирно спящего Кавеха разбудил не бьющий прямо в лицо солнечный свет, не перебранки первых торговцев на улицах, не запах свежих фруктов и орехов...а чёртова жаба, неизвестно каким образом оказавшаяся в его постели. Нет, он, конечно, земноводных не боится, но когда эта самая амфибия лезет тебе в глаз своей холодной лапкой с утра пораньше, грех не перебудить криком всю деревню. В комнату тут же влетела растрёпанная Дэхья, оглядела окружение мутным после сна взглядом и, буркнув что-то вроде "Спрошу у Кандакии, что это за чертовщина", удалилась, не потрудившись даже снять жабу с собственной головы. Архитектор же нарёк неожиданного гостя Амоном и погрузился в размышления. Во-первых, откуда это животное в деревне? В норме земноводные живут около водоёмов, в Аару попросту нет подходящих условий для жизни. Хотя... вспоминая, во что вчера превратилась вода, как оказалось, во всей пустыне, такой исход начал казаться вполне логичным – живность, которой и питаются жабы, вымерла или разбежалась кто куда, вот им и пришлось мигрировать в поисках пропитания. Странно, конечно, что всё это произошло за одни сутки, но и Кавех не учёный с Амурты, чтобы рассуждать о таких вещах. Во-вторых, каким макаром амфибия оказалась в его комнате? Ответ обнаружился сразу же – окно. Окно, которое всегда было в этом узилище; окно, через которое узник каждое утро ловил припекающие лучи жаркого пустынного солнца, слушал разговоры местных, даже смотрел на них и ни разу не задумался о том, чтобы сбежать. Как по-кавеховски не замечать очевидные вещи у себя под носом. Справедливости ради, это заключение, пусть архитектор и не понимал его причин, было не таким уж плохим, за исключением, разве что, того, что ему не позволяли работать... Так, возвращаясь к нашим жабам – умеют ли они прыгать настолько высоко, чтобы достать до оконного проёма? Надо бы спросить у Тигнари. Разобравшись с вопросами насущными, Кавех со вздохом облегчения упал обратно на подушку. Что ж, пускай это утро странное, но, определённо хорошее – теперь у него хотя бы появился "друг", который сможет разрядить обстановку фактом того, что смотрится в этом интерьере несколько инородно. Мехрака, конечно, никто не заменит, но имеем что имеем. Через пару часов в узилище появилась защитница деревни Аару собственной персоной да с завтраком на руках. — Доброе утро, – мягко сказала женщина. – Как себя чувствуешь? — Просто прекрасно! – заверил её Кавех. Пустыницца мягко улыбнулась, ставя поднос на тумбочку. — Кошмары уже не мучают? — Откуда... откуда ты знаешь? — О, так я угадала? – искренне удивилась Кандакия. – На самом деле, я заметила что-то неладное ещё давно. Каждый раз, когда ты приезжал в пустыню, то выглядел, откровенно говоря, не очень. И спал плохо. Вот я и подумала... Архитектор облегчённо выдохнул. Хвала Архонтам, пронесло! — Теперь всё хорошо, – ответил он, натягивая на лицо привычную доброжелательную улыбку. — Рада за тебя, – женщина с некоторым умилением взглянула на сидящего на кровати Амона. – Сегодня утром пришла депеша от аль-Хайтама. Из-за разыгравшегося бедствия он попросил последить за тобой ещё несколько дней. "Не видать мне улицы", – подумал Кавех, но вслух произнёс только: — В городе уже знают? — Да, – кивнула пустынница. – Пока не знаю подробностей, повелитель обещал в скором времени провести собрание и всё обсудить, но Малая Властительница уже занимается поиском информации. — Повелитель? – недоверчиво уточнил архитектор. Ему ведь не послышалось? – Это... — Да, царь Дешрет. Лицо Кавеха, видимо, выглядело настолько ошеломлённым, что Кандакия откровенно занервничала. — Погоди, неужели... неужели ты не знаешь? Разве тебя не должны были оповестить первым..? — Не знаю о чём..? – дрожащим голосом спросил мужчина. — О том, что повелитель вернулся несколько лет назад...

***

— Ты наступил на те же грабли, аль-Ахмар. Мужчина оторвался от документов и перевёл взгляд на стоящую перед его столом низенькую девушку. — Как давно ты поняла? – только и спросил он. — С нашей первой встречи. Я помню, как ощущается твоя душа. — Руккхадевата передала тебе даже такие воспоминания? — Ха-ха, – коротко усмехнулась архонт. – В том числе. Она старалась передать самое важное, но ей уже не доставало сил. Я чувствую, что чего-то значимого не хватает. — Понятно, – отозвался секретарь, возвращаясь к заявкам на финансирование. — Даже не поделишься новостями из жизни со старой подругой? – наигранно обиделась Нахида. – Ладно, извини, просто... Не ты ли говорил, что не собираешься возвращаться к жизни? — Я пересмотрел свои взгляды за несколько сотен лет пребывания в облике бестелесного духа. Да и размеренная человеческая жизнь нравится мне намного больше, чем бытие царя и бога. — О, а ты и вправду... изменился, – она замялась, словно не решаясь сказать что-то важное, и повернулась к выходу из кабинета, но вдруг остановилась на самом пороге. – Душа Пушпаватики исчезла из Сада Пайридаэза. Доселе приятная тишина в помещении стала оглушительно давящей. — Ты вернул её в цикл перерождений, не так ли? — Да. — Но какой ценой... — В любом случае вся вина лежит на мне. — Верно, на человеке, который всего несколько веков назад убеждал свою дорогую подругу не совершать те же ошибки и не прикасаться к запретному знанию. — Я уже сказал, что изменил своё мнение. — Безусловно, я не считаю любовь чем-то плохим, но... иногда действия во имя неё заходят слишком далеко. Тебе ли не знать. — Буду иметь ввиду, – отрезал секретарь. Архонт удручённо вздохнула и покинула кабинет. Верно, кому ли, как не ему, знать, к чему приводит отчаяние из-за потери любимого человека; как это отражается на окружающих... как он разрушил всё, что создал собственными руками в жалких попытках найти способ восстановить повреждённую душу, заставить её переродиться, лишить всех страданий и мук от божественной сущности и позволить прожить счастливую человеческую жизнь. Страшно то, что по итогу он воплотил все свои планы в жизнь, снова подвергнув мир опасности. Тогда, в первую их встречу, сказав, что чувства сильнее разума... насколько же права она оказалась.

***

Прихорашивания и танцы с бубном перед зеркалом свойственны, скорее, Кавеху, но и аль-Хайтам не лишён этого удовольствия. Не так уж и плохо пару раз в месяц вспомнить былое и закутаться в традиционные одежды времён Гюрабада: тонкотканные калазирисы, усыпанные золотыми блёстками, расшитые бисером и бахромой свободные рубахи, плиссированные синдоны... — Нет, определённо нет, – уверенно заявляет Мехрак. – Лазурит тебе совсем не идёт. Аль-Хайтам долго рассматривает широкое электровое ожерелье с крупными синими самоцветами. — Возможно. — Возможно?! Я, знаешь ли, учился у лучших, то есть у Кавеха, поэтому толк в подборе украшений знаю! – возмущённо пищит чемоданчик. – Вот, попробуй лучше бирюзу. Кому кому, а Кавеху в этом вопросе определённо можно доверять. Мужчина достаёт из резной деревянной шкатулки массивные серьги, украшенные яркими зеленовато-голубыми камнями, и примеряет к уху. — Ну вот, совсем другое дело! И почему ты перестал носить украшения? Не ожидал, что когда-нибудь скажу нечто подобное, но тебе действительно идёт. Аль-Хайтам лишь пожимает плечами. — Не вижу смысла в этом в повседневной жизни. Не перед кем красоваться. — А Кавех? — Он и так считает меня совершенным человеком, сошедшим прямо с древних полотен и фресок. Пусть сам в этих безделушках копошится. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, – пафосно изрекает Мехрак. — От Сайно понабрался? – беззлобно бросает мужчина, надевая тонкие серебряно-золотые браслеты. — Пфф, эта фраза идеально описывает твоё отношение к Кавеху. Вот я уверен, стоит ему увидеть тебя в этом барахле, как он тотчас побежит записываться на ювелирные курсы, попутно причитая, что природную красоту нужно не только поддерживать, но и подчёркивать красотой искуственной, а потом задарит тебя собственноручно созданными колечками, браслетиками и прочими финтифлюшками. — Всё-таки что-то в душах не меняется даже в последующих инкарнациях. — Она тоже так себя вела? — Абсолютно. Точно такая же скандальная и болтливая бестия, способная усидеть на месте только занявшись чем-то очень интересным, а также помешанная на красоте, искусстве и попытках меня "растормошить". — Так ёмко описать Кавеха не удавалось даже мне, – задумчиво отвечает чемоданчик. – Он и вправду не особо изменился. Хотя легенды о Богине цветов совсем другие ходят. — Половина курса "Истории Сумеру", которым так кичится Академия, – чушь собачья, – раздражённо замечает аль-Хайтам. – Вот кто, позвольте спросить, решил, что я носил головной убор в виде шакальей головы? – он берёт с маникена роскошное украшение в виде головы сокола, увенчанной солнечным диском, пуще прочих предметов одежды расшитое бисером, золотыми нитями и мелкими самоцветами. – Как выпускник Хараватата заявляю, что в написании древнедешретских слов "сокол" и "шакал" нет абсолютно никакой схожести. Дверь приоткрывается, и в комнату заглядывает Кандакия. Её глаза тут наполняются искренним восхищением. Как и всегда. — Уже заканчиваешь? – мужчина кивает в ответ. – Хорошо. Люди уже собрались, я пока начну речь, – пустынница покидает помещение. На ней тоже звонко бряцают многочисленные украшения. — Сиди тихо и не смей высовываться, – прищурившись, говорит аль-Хайтам. — И не собирался, – огрызается Мехрак, провожая его взглядом. Кажется, не так уж всё у них и радужно. Кого-то это напоминает... Перед домом старосты, тихо переговариваясь, толпятся люди. Защитница деревни Аару как раз заканчивает говорить, когда аль-Хайтам выходит на свет. Солнце, как и всегда пополудни, палит нещадно, но он старается не подавать виду, что так и не привык к пустынному климату. Стоило только шальному лучику скользнуть по золоту украшений, как пустынники сразу же затихли, с благоговением глядя на своего повелителя. Прочистив горло, он поднял глаза к небу и начал свою речь: — Оазисов сыны и дочери песков, Друзья луны и солнца преданные слуги, Рад видеть вас под чутким взором снов, В объятиях сладостных песчаной вьюги. Сегодня день, когда светила в небесах Послали знак мне вам явить свой лик. Я слышал искренность в их звонких голосах, И звёзд намеренья чисты, как тот родник, Что блещет в свете солнца; прорывается Сквозь толщию песков, поя цветы и травы. Я на него гляжу, и всё во мне смиряется: И горестная злость, и мстительные нравы. Вот середину неба пресекает диск, Он освещает золото моих одежд и ваши лица. В сознаньи мудрости мерцает обелиск, И пусть слова мои услышит вся столица. Собрание и в этот раз прошло совершенно обыденно, разве что новости о вновь снизошедшем на пустыню бедствии и жестоких казнях были не самыми радужными, да и взволнованных такой информацией людей оказалось побольше обычного, но утверждения о том, что Дендро Архонт, перед которой пустынники пусть и не преклоняли колен, но уважали по старой памяти, уже работает над этим, довольно быстро усмирили беспокойников. Однако в этот раз неожиданно появилась ещё одна переменная – до боли знакомый взгляд, в этот раз предельно изумлённый, на протяжении всей церемонии привычно прожигающий его спину. Аль-Хайтам, конечно, не планировал раскрываться перед Кавехом сейчас, но что уж теперь поделаешь. "Жажда знать любопытного в могилу сведёт", как Сайно говорил. Хотя видеть архитектора в гробу не хотелось ещё как минимум лет шестьдесят. А лучше вообще никогда. Аль-Хайтам вернулся в импровизированную гардеробную и под настойчивые расспросы Мехрака – и с чего бы ему этим интересоваться? – принялся за избавление от церемониальной одежды. Когда мужчина вышел в гостиную, Кандакия уже разливала по чашкам ароматный травяной отвар – подарок от Тигнари. Она жестом указала на свободный стул напротив себя. — Вы тоже заметили? – спросил он, занимая место. — Что? – женщина подняла на визави непонимающий взгляд. – А, Кавеха? – её лицо расплылось в мягкой улыбке. – Да, конечно. Знаешь, это первая попытка побега, которую он предпринял, хотя ни окно, ни дверь мы никогда не закрывали. — Зная Кавеха, он только сейчас это заметил. Сидящая подле своей подруги сердца Дэхья кратко усмехнулась и пригубила горячий напиток. Кандакия подвинула тарелку с пахлавой ближе к центру стола. — Извини, я проболталась ему сегодня утром, что ты придёшь, – виновато отозвалась пустыницца. — Мы были уверены, что он в курсе, – продолжила Пламенная грива. — На его неведение есть свои причины. — Из-за кошмаров, да? Они как-то связаны с пустыней? В глазах аль-Хайтама не мелькнуло и тени удивления. — И давно ты поняла? — После того, как мы случайно пересеклись в городе Сумеру. Кавех тогда выглядел намного бодрее, чем у нас. Когда он приехал снова, я стала уделять больше внимания его состоянию, вот и догадалась, – пояснила Кандакия. — А ты что-ли не собираешься ничего ему рассказывать, а, соколёнок? – встряла наёмница. – Даже теперь, когда он докопался до правды сам? — Собираюсь, но не сейчас, – отрезал мужчина. – Когда разберёмся с запретным знанием, тогда и обсудим всё. Он всё равно ничего не воспримет, пока не пройдёт все стадии принятия. — А ведь ему стало получше, – вдруг сказала пустынница, отрдвигая пустую чашку и складывая руки в замок. – Кошмаров этих, кажется, больше нет. Аль-Хайтам недоумённо поднимает бровь. — Правда? Вы не сообщали об этом факте в письмах. — А я и не знала раньше, – пожала плечами Дэхья, закинув в рот кусочек пахлавы. – Думала, что птенчик всегда такой убитый ходит из-за стресса. — Теперь ты снова уедешь в город? — Да, но ненадолго. Сомневаюсь, что Нахиде потребуется много времени, а отпускать её заниматься печатью самостоятельно в мои планы не входит. — А ты всё-таки очень заботлив, как бы не отпирался, соколёнок, – усмехается Пламенная грива. Она, как и всегда, удивительно права.